Светлой нежности и тепла

Утром 14-ого февраля они, конечно, долго спорили, куда идти – на гоголевскую “Женитьбу” в Александрийский, как того хотел Саша, или на квест, где череп этого же Гоголя предлагалось найти, как хотел Миша. Чуть не поругались (скорее из-за местонахождения черепа Гоголя, чем из-за выбора досуга), пошли в итоге на иммерсивную постановку в театр Комиссаржевской, зато вечер заканчивали так, как хотелось обоим – сексом. Их разница в росте была Мише на руку, и целовать Сашу приходилось начинать буквально с макушки, оставляя первое теплое прикосновение губ где-то по середине ровного пробора. Пепельно-каштановые волны его волос были удивительно мягкими и ароматными – Москва зарылся в них носом и вдохнул поглубже, так, чтобы немного закружилась голова. Саша на средства по уходу за телом не скупился – привык еще с имперских времен – и Москва, хоть иногда и считал излишеством тратимые любовником на уходовую косметику десятки тысяч, данную черту в нем любил. Уплывающим в сторону размеренной неги сознанием Миша вдруг столь не характерно для себя думает, что их с Сашей близость со стороны выглядит, должно быть, очень эстетично, как у Болдуина в “Комнате Джованни”, которую Романов однажды имел неосторожность оставить на прикроватной тумбочке. Саша – высокий, тонкокостный, фарфорово-бледный и восхитительно обнаженный стоит у стены, прижавшись лбом к кафельной плитке, а Миша – выше его на полголовы, шире в плечах, крепкими руками с четко очерченными мышцами обнимает бывшую столицу за изящную, тонкую для молодого мужчины талию. Лев зажал в когтистых лапах трепещущую лань, ей богу. Правда вот лань по канону должна трепетать от страха, а не от кайфа. Вокруг них по просторной ванной комнате клубился пар, поднимаясь от горячей воды в широкой ванне к потолку, и оседал скользкой испариной на макушке, плечах и тонких волосках у основания шеи. Дышать влажным воздухом было тяжело, но сладко – от ощущений, и от аромалампы с маслом кардамона, на которой настоял Сашин внутренний эстет. Вдоволь наласкав поцелуями его шею с еще не зажившими с прошлой недели метками засосов и узкие, угловатые плечи, Миша, как кот, который желает оставить на любимом хозяине свой запах, поворачивает голову и щекой притирается к левой лопатке на Сашиной спине. Кожа тонкая, мягкая, ощущается бархатом под щекой, а вот сердце у Саши бьётся быстро, но слабо. Совсем не так, как обычно – сильно и размеренно, как куранты на башне Адмиралтейства. Я же только начал, с ухмылкой думает Московский, и приподнимает взгляд: кожа на шее любовника до аккуратно подстриженного затылка покрыта крохотными капельками пота, и ярко розовеют кончики ушей. Сегодня смущается, значит, сам для себя заключает Миша. С Сашей же никогда не знаешь, каким он будет для Москвы этой ночью, после целого дня фирменной питерской сдержанности – робким девственником из Зимнего дворца или Шурой Думским. Расцепив вокруг торса Романова кольцо жадных рук, Миша кладет широкие ладони на Сашины бока, пальцами увлекая того чуть прогнуться. Аккуратные мышцы спины плавно перекатываются, тугим изгибом волны пройдясь от шеи до поясницы, и Мише в живот, чуть выше, где этого хочется больше всего, упираются округлые ягодицы. Москва, подавляя дрожь, выдыхает, и говорит себе не торопиться. У них впереди весь вечер и вся ночь. По линии позвоночника, используя выступающие позвонки как точечную контурную карту, легко спускаться поцелуями вниз. Отсчитав от основания шеи десятый, Миша чувствует, как разбегаются по Сашиной спине мурашки и от своего прямого пути отходит, чтобы губами их догнать. Романов гулко сглатывает, вдыхает немного рвано и роняет голову на сложенные руки. Забавно и чуть обиженно на затянувшуюся ласку пыхтит, как Нева, которого забыли покормить. Ну-ну, думает Миша, потерпи. До конечной цели осталось совсем чуть-чуть. Миша, продолжив поцелуями спускаться вниз по его спине, вдруг вспоминает, что это замечательная возможность руками легко размять Саше поясницу. Тяжела жизнь городов, у которых в историческом центре находится минимум полсотни безнадежно старых домов, которые, по хорошему, нужно снести к чертям, но мешает болезненная ностальгия (Снести дом на Университетской набережной? А князя Черкасского ты у себя поселишь, Миша?) – поясница и спина от этого постоянно болят. Ладони плавно, с нажимом перемещаются от боков вдоль позвоночника вниз, и обретаются там, где Саше по вечерам больнее всего. Романов шипит рассерженным котом и от дискомфорта напрягается, когда Миша, чуть слышно извиняясь, осторожно наглаживает больную область обеими руками. Захватив спереди четырьмя пальцами кожу чуть повыше выпирающих тазовых косточек, Миша основаниями ладоней и большими пальцами проходится по массажным точкам, упрашивая напряженные мышцы расслабиться. Когда это, наконец, происходит, Москва сглатывает от тягучего предвкушения. Сейчас им обоим будет очень и очень хорошо. Будто рассказывая о своих намерениях, которые, впрочем, с самого первого поцелуя в макушку были весьма прозрачными, Миша языком прослеживает линию от верхнего отдела поясницы до крестца, чувствует носом тонкие, мягкие волоски, находит в них сбежавший от него табун мурашек и натыкается подбородком на небольшие, но упругие ягодицы. Москва, как блаженный, улыбается, скользя ладонями по взмокшему Сашиному телу, чтобы с наслаждением, резко и по-хозяйски, сжать руками до звездочек в глазах любимую задницу. Саша давится воздухом, ложится на холодный кафель еще и грудью, сильно прогнувшись в спине, вздрагивает, когда чувствительные соски обжигает холодом, и дергается обратно. Тихо и задушенно, под стать страдающим литературным героям своего города, стонет. Миша опускается на колени и губами припадает к крестцу. Обводит ладонями ягодицы по кругу, взвешивает в руках, трет немного под ними, дразнит прикосновениями горячих губ копчик, и, наигравшись, разводит их в стороны. Вход в Сашино тело плотно сжат, чуть поблескивает от заранее подготовленной Питером смазки, и красуется чистой, безукоризненно гладкой кожей. Некоторые привычки в Саше неизменны, думает Миша. Романов считал волосы в интимных местах плебейством, и стабильно раз в месяц самостоятельно мучался перед зеркалом с восковыми полосками – сходить на депиляцию не позволяла скромность, воспитанная в аристократической среде. Подумать только: дотошный, безупречный во всех отношениях, по-своему педантичный Романов взял за правило каждый раз для него готовиться. Миша это ценил, разумеется, только вот нужным редко считал – как будто ему такие мелочи когда-либо мешали сделать любовнику хорошо. С размером у Романова, ммм… исторически не сложилось. Когда Саша на исходе первой сотни лет жизни насмотрелся постыдных снов с участием своего учителя и решил, что с влечением к девушкам тоже (это оказалось не так, но сейчас не об этом), он, алея щеками, полазал по книгам из древнемакедонской секции Публичной Императорской Библиотеки, и даже смирился с отведенной ему ролью вечного Багоя. А позже с реальным Москвой весьма вошел во вкус, да так, что голос по утрам хрипел. В тихом (громком?) болотном омуте черти водятся, подумал Москва. И опомнился, когда Саша этим самым омутом перед его лицом покрутил. Сжалившись, Миша вытянул язык и широко, скользко лизнул им шов на Сашиной мошонке, провожая языком выскользнувшую из отверстия капельку смазки. Обычные смазки вкуса не имели, но Москва с удивлением обнаружил на языке привкус медового орального лубриканта – своего любимого. Вот паршивец, и это предусмотрел, беззлобно думает Миша, слизывая с губ терпкую сладость и тут же склоняясь, чтобы языком захватить ее больше. Саша дергается, стонет высоко и коротко, и, найдя у себя за спиной одну из Мишиных рук, кладет ее себе на бедро, переплетая пальцы. Москва осекается и вспоминает, что Саша во время секса не любит его не видеть. А когда по-другому совсем не получается, ради успокоения сжимает его руку. Его холодный, хмурый северный царевич. Сладковатый от смазки привкус кожи любовника только раззадоривал. Миша легко прихватывал губами Сашину мошонку то с одной, то с другой стороны, проводил языком узкую дорожку по покрасневшему шву и дальше, целовал, но входа в его тело так и не касался, решив любовника еще немного помучать. Свободной ладонью (каждый раз, как первый) изучал Сашино тело там, докуда получалось дотянуться – мягко, широко оглаживал влажную кожу на пояснице, щекотал кончиками пальцев небольшие впадинки по внешним сторонам ягодиц, чувствительную внутреннюю сторону бедер. Легонько царапал ногтями там же, прося развести немного ноги, стекал поцелуями вниз, оставлял на нежной коже легкие укусы, красные пятна засосов, снова возвращался наверх. Перекатывал в теплой ладони мошонку, грел на языке, терся щеками о ягодицы, млея от того, как ему здорово, и как будто не замечал, что делает с Сашей. Измученное дразнящей лаской, терпение того испарялось, свистело на губах частым-частым дыханием, стягивалось спиралью внизу живота, сводило напряжением дрожащие бедра, и, наконец, лопнуло, когда Москва особенно хорошо прошелся языком по промежности. – Миша. – всхлип. – Мишенька… Счастье мое намоленное, думает Москва, уткнувшись лбом Саше в крестец и прикрыв небесные глаза. Мой замечательный. Как же с тобой хорошо. Чуть сжав его руку в ответ, Миша осторожно переместил их соединенные руки Саше на ягодицу, развел пошире и теплым влажным языком прошелся по расселине от нижнего края до верхнего. Саша сжался едва ощутимо, захныкал коротко, лег горячей щекой на кафель, и, приоткрыв рот, поверхностно задышал. Миша провел такую же дорожку вниз, кончиком языка дразня чувствительные складочки, прихватывая губами то одну, то другую половинку расселины, вновь широко приласкал языком всю область. Самый кончик языка остановился посередине, и на пробу толкнулся вглубь, преодолевая легкое, разморенное лаской сопротивление мышц. Не встретив протестующего давления, Миша осмелел, и, огладив расслабленные мышцы вокруг, вновь толкнулся внутрь, глубже и настойчивей. Слюны и смазки было так много, что она стекала вниз по расселине, огибала потемневший от возбуждения шов на мошонке, узкими каплями текла по стоящему колом аккуратному члену. Будто вспомнив о его существовании, Москва прошелся по стволу тугим кольцом из пальцев, приласкал головку, изощренно размазывая по ней предэякулят центром ладони – так, чтобы от чувствительности стало немного больно. Саша вскрикнул сдавленно, заметался неловко, пытаясь уйти от прикосновения, и понял, что долго, по крайней мере сейчас, не протянет. Плотно обхватив ладонью сочащийся ствол, сжимая чуть сильнее от головки к основанию, вверх и вниз, Миша параллельно толкался языком в раскрывшийся вход, аккуратно ввинчиваясь внутрь, и влажно ласкал упругие стеночки. Челюсть уже немного болела, глаза застилал льющийся со лба пот, но Миша старался, всегда старался для Саши, и поэтому прикинул, что в него наверняка легко войдут сразу два пальца – избытка смазки и слюны достаточно. Долго думая, какую руку все-таки отпустить – ту, которой он ласкает член, или ту, которую судорожно сжал в своей Саша, Миша разжал кольцо пальцев у основания, и на пробу ввел глубоко, до костяшки, один палец. Сашины мышцы вокруг него сжались, но вскоре снова расслабились. Умница, думает Москва, скоро я дам тебе кончить. Саша, будто читая мысли, в ответ что-то мурлыкает шепотом. За первым легко вошел второй, и горячие стенки обхватили его плотно и правильно. Легко обводя их изнутри, скорее озорничая, чем реально ища нужное – простата за три века их отношений уже давно была найдена – Миша надавил пальцами на скользкий бугорок. Сашу тряхнуло, прошлось крупной дрожью от макушки до голеней, с приоткрытых губ сорвался громкий стон, и он тут же до металлического привкуса во рту закусил тонкую нижнюю губу. Осторожнее, Саш. Не делай себе больно. Романов, будто вновь Москву услышав, послушался, слизал аккуратно выступившую кровь. Потряс немного головой, разминая затекшую шею, и, упершись виском в стену, попытался изогнуться так, чтобы увидеть, что за его спиной делает Миша. Угол обзора был так себе, на нижних ресницах повисли бусинки слез и мешали смотреть, но он увидел светлую макушку любовника и тут же зарылся пальцами в его волосы, как этого очень хотелось – пальцы легко перебирали пряди, массировали кожу головы, давали Мише понять, что Саша такой простенькой лаской его поощряет. Миша это заметил, притерся щекой к его пояснице, поцеловал куда-то в копчик, и продолжил: надавил пальцами совсем уже глубоко, облизывая чуть припухшие снаружи края, подул легонько на слюну, холодя дыханием, и, напрягая язык, втолкнул его вслед за пальцами. Натяжения чувствительным мышцам после долгой, дразнящей ласки оказалось достаточно, чтобы мгновенно перенести Сашу за черту. Романов выпустил короткий крик, громкий, жалобный, и он тут же эхом запрыгал по ванной комнате, отскакивая от кафельных стен. По бежевой плитке между ног Саши бежали жемчужные капли, а сам он качнулся в сторону, задрожал ногами, и, тяжело опираясь на локти, сполз по стене вниз. Прямо в объятия Москвы. Ну-ну, думал он, что ты, успокаивающе целуя залитое слезами Сашино лицо. Тот в его руках едва-едва слышно всхлипывал, ловил афтершоки дрожью по телу, и обнимал Мишу за плечи крепко, так чтобы не расцепить ни за что. Москва помог ему подняться, придержав за талию, и, не обращая внимания на то, как протестующе от тяжести заныл позвоночник, кое-как перетащил обоих через бортик ванны. В теплой воде пригрелись, оба молчали и слушали чужое уютное дыхание. Саша скоро задремал слегка взлохмаченной от влажности головой на Мишином плече, и тихо посапывал – сто процентов будет ворчать, когда вода остынет и Москве придется его будить. В дверь коготками скребся Нева, и пыхтел, обиженный на весь мир за то, что его опять забыли покормить.