Вопрос

Солнечные лучи всегда будили меня по утрам. Они ласкали лицо, напоминая об уже начавшемся дне, о нещадных трудностях, с которыми придётся столкнуться, о том, чего я успею добиться. Лучи напоминали о долге, они делились со мной своей тёплой силой, верой в то, что я на правильном пути. Этим утром они меня оставили. Тело отказалось слушаться. Видать, довела. Но если обычно его сковывает усталость, на этот раз то было что-то иное. Что-то не моё. Чужое. Плотное одеяло тут же напоминает о том, где нахожусь. Такие тёплые только у Лизы. Где она только их достаёт? С горем пополам поднимаюсь с двуспальной кровати. В голове словно копошатся сотни грызунов. Противно и больно. Это я осознаю только тогда, когда полностью открываю глаза. И точно — я у Лизы. Солнце она никогда не любила. Сколько ни погляжу, всегда найдёт, как от него спрятаться. От этого приходится страдать магистрам, которым, кстати, уже давно стоило бы оказаться на рабочем месте. Хотя что-то подсказывает, что сегодня выходной. Странно, что Лизы нет рядом. Если и просыпаться рано, то мне, а не ей. Кровать пуста. Нечестно. Могла бы и разбудить. Спальня Лизы — это отдельная тема для обсуждения, о которой можно болтать месяцами. Ну или мне так кажется. Когда учишься спать под открытым небом и жить на самый минимум, спальня, наполненная самыми разными ароматами и вещами, кажется дикостью. Да и эта девушка имеет поразительную способность совмещать чистоту с полным беспорядком. Со вчерашнего вечера на полу разместилась пара бутылок вина, которую Лиза так усердно уговаривала меня влить в себя. Видать, получилось, потому что так плохо от алкоголя мне ещё никогда не было. Тело словно не моё, а в голове ревёт, гудит, звенит, пыхтит, вопит… Что ещё обращает на себя внимание — так это открытый шкаф. И именно полка, на которой я привыкла размещать свои вещи, пуста. Тут меня и трескает мыслью — я сама их взяла. Тогда эти вещи теперь на мне? Гляжу в зеркало. Нет. На мне лизина, чёрт возьми, ночнушка. С чёрными, чёрт возьми, кружевами. И, кстати, из зеркала на меня смотрит Лиза. Очень, очень много вопросов. Падаю на упругий матрас и собираюсь с мыслями. Почему? Зачем? Как? Ладно, на последний вопрос я уже очень давно нашла ответ — Лиза. В голове бардак? Лиза. Перо пишет само? Лиза. Дверь из моей же спальни не открывается ключом, а на ней висит записка: «Не выпущу, пока не скажешь, что ты хорошая девочка»? Ну конечно же Лиза. Вот и сейчас. Проснулась в теле своей девушки? Лиза. Всё начинает становиться на свои места. Ну, всё, кроме шкафа. Куда успела подеваться одежда? Уж не ушла ли в ней Лиза гулять по Мондштадту?.. Вскочив с кровати, я рывком открываю дверь в ванную — проверять появившуюся вдруг догадку. Бинго! На полу, свернувшись калачиком, валяюсь я. Ну, или не совсем я. Ладонь подложена под голову, а на лице такое умиротворение, что я даже умиляюсь. Странное чувство. Но я знаю точно, что передо мной Лиза. Немного необычно выглядящая, но Лиза. И это успокаивает. На мне, то есть Лизе, та самая одежда, пропавшая из шкафа. На щеке размазанный след от помады. И везёт, что у неё полы покрыты ковриком. Опускаюсь, кладу ладонь на плечо в приступе ласки, но уже чувствую на себе затуманенный взгляд. А ведь она всегда так крепко спит. Моё тело влияет на её сон крайне отрицательно. — Проснулась… — бормочет Лиза. — Да, — тихо отвечаю, не находя слов. Молчим. Потом Лиза садится, облокачивается спиной в стену и наконец-то решается разбавить тишину: — И как тебе? — Голова болит. — Прости. Забыла обговорить, что плохо переношу алкоголь. — И тихонько смеётся. — Ничего не помнишь? — Нет. — Вчера ты спросила, каково мне в постели с тобой. И тут я чуть не давлюсь воздухом. — И для чего всё это? — нерешительно спрашиваю, намекая на обмен телами. — Ну как же? Тебе было так интересно, что я… — Лиза прерывается на лёгкий смех. — Не смотри так на меня моими же глазами, Джинн! Картина всё ещё клеится странным образом. Со мной разговаривают моим голосом, на меня смотрят моими же глазами… Да и чтобы у меня были подобные запросы? Мысленно клянусь не пить ни с кем кроме Лизы. От неё мне уже нечего скрывать. — Я вспомнила об этом только сейчас и решила, что было бы неплохо попробовать, — продолжает Лиза. — Вот только не учла, что ты стояла в ванной, и теперь у меня болит копчик. Она слишком спокойно об этом размышляет. Кто-нибудь, поделитесь с ней хоть какими-то тормозами. Тормоза моего тела ей, кажется, не по размеру. — И что теперь? — тихо шепчу, осознавая, что в голове уже мечутся крайне неприличные образы. Лиза же поднимается и манит меня плавным движением руки к себе. А я слушаюсь. Иду к ней. Её рука уверенно хватает за талию и притягивает к себе. Я только теперь осознаю эту разницу в росте. И как бы меня ни забавляло то, как Лиза временами вставала на носочки, я сама приподнимаюсь на них, чтобы коснуться её губ. Своих губ. И мы целуемся. Я гоню из себя все мысли о том, насколько ситуация странна. Уже привычно. Отношения с Лизой всегда значили гнать своё «странно», «неправильно», «слишком» прочь из лексикона. Иначе можно сойти с ума. Всё непривычное: и губы, и тепло, и положение. От лишних размышлений оттаскивает то, как Лиза крепко держит, даря мне поцелуй за поцелуем. И с каждым разом в мыслях становится всё туманнее, а в груди всё жестоко сжимается. Мои глаза закрыты, руки ложатся на её надплечья, а после и вовсе обвивают шею — чтобы не упасть. Лиза целует горячо, и всю меня пробирает дрожь, когда её ладонь задирает ночную рубашку и проводит по спине. Остаётся лишь вжиматься в неё и поглаживать пальцами по открытой шее, пока эти руки смело творят всё, что пожелают. А желаний у них много. С губ уже срываются тихие вздохи, свидетельствующие лишь об одном — я тоже этого желаю. Стоять неудобно, и Лиза, вероятно, это понимает. Она начинает медленно двигаться к выходу из ванной, всё ещё прижимая меня к себе. Её губы всё так же жарко мнут мои, пока ногти нещадно вжимаются в спину. Я отпускаю шею и начинаю уже расстёгивать пуговицы на рубашке, как вдруг понимаю, что не рассчитала способности нынешнего тела. В какой-то момент я начинаю падать, но Лиза хватает и тащит меня на кровать. По бёдрам медленно течёт. Пока Лиза замурована в пару слоёв плотной одежды, я нахожусь под одним лишь слоем шифона. Это одновременно будит и знаменитое чувство справедливости клана Гуннхильдр, и сильную тягу внизу живота. Душно. Я ложусь в постель, а сверху нависает Лиза. Словно моё отражение. Кажется, даже она слегка мешкает. Насколько это странно — желать себя же до такой степени? Желать свои губы, свои руки, свои пальцы? Желать своих же стонов, своё же тело? Лиза сама знает, какой беспорядок навела в моей голове? Но она всё-таки наклоняется и целует. Глубоко, опасно. Её язык бессовестно проходит по моим зубам, пока я вожусь с той кучей пуговиц на рубашке. Покончив с ними, берусь за ремень. Уходит на это ужасно много времени, ведь мысленно я совсем не здесь. Потому на момент, когда со всем этим уже покончено, я чувствую себя так, словно готова взорваться. А Лиза этому лишь способствует. Тепло её тела. Нет, не тепло — жар. Лиза поднимается и неторопливо стягивает с себя рубашку, а я тяжело дышу и проклинаю тело Лизы, что так легко поддаётся любому касанию и, чуть что, течёт. Внизу живота до боли ноет. Я даже клянусь себе, что больше ни за что не буду так долго её дразнить. А она тем временем, наверное, мысленно отрывается, видя мой жаждущий взгляд. Отстраняется, медленно снимает брюки, пока я неосознанно ёрзаю, приподнимая поясницу, и решаюсь на тихую просьбу: — Лиза… — Да? — бесстыдно отвечает мне мой голос. Думаю мгновение. Отвечаю: — Возьми. — Волшебное слово? Медлю. — Пожалуйста. А она хихикает. Вот так безмятежно, легко. Раздвигает мои ноги, располагается между них и прислушивается к моему тяжёлому дыханию, проходится взглядом по вздымающейся груди, осматривает красные щёки. И ухмыляется. Особенно безжалостный образ развратницы-мучительницы дополняет размазанный след от помады. Да, именно, на меня смотрит моё же тело, но совсем не моими глазами. И мне идёт. Лиза ныряет ко мне и задирает ночную рубашку, а я приподнимаюсь, помогая сначала оголить грудь, а после и вовсе снять её с себя. Мои губы терзают в который раз за день, но отстраняются и идут вниз, не жалея ни шею, ни грудь. Лиза не боится оставлять следы, но не мне её вразумлять: это ведь её тело, так? Она помечает кожу, а я довольно жмурюсь и гнусь, пока постель под тазом становится невыносимо мокрой. Время идёт очень медленно и, когда она доходит до живота, мне кажется, что уже вечер. Мучительно. Она без угрызений совести вытягивает из меня стоны, наблюдает, как я гнусь, но сдерживается. Наслаждается. Раз ей так можно, я… Уже тяну руку вниз и глажу бёдра, как она останавливается и произносит: — Милашка Джинн совсем не умеет ждать. Нет уж, я так не работаю. Делай выбор. И я делаю выбор. Рука переходит ко мне на грудь. — Умница, — комментирует Лиза и целует бедро. А потом снова. И снова. И снова. Целует, продолжает целовать, а у меня перед глазами всё плывёт, а таз нетерпеливо ездит по простыне, а ладонь ласкает грудь, а губы приоткрываются в тяжёлых стонах, а в мыслях она уже берёт меня, и её пальцы сжимают зад, а язык проходится по малым губам… — Лиза, — стону я, пока на глазах наворачиваются слёзы. — Лиза… И Лиза наконец-то понимает. Она слизывает смазку со внутренней стороны бедра и проникает языком к вульве. Я выгибаюсь, всхлипываю, и уже нет сил себя сдерживать, а потому горло покидают очередные стоны. Уже не сдавленные. И Лиза уже не дразнит. Не играется, не водит язычком так, как привыкла обычно, — медленно, еле касаясь. Она берёт полностью, слизывает влагу, раздвигая мои бёдра всё шире. Я могу лишь скулить, закрывая глаза и не веря, что это происходит на самом деле. На теле выступает пот, а она успокаивающе гладит по ногам и с каждым разом берёт всё глубже. Лиза проходится вокруг входа во влагалище, она вдавливает ногти в ягодицы, пока плоть набухает. Больно, слишком приятно, воздух еле заходит в лёгкие, из-за этого приходится глотать его через рот. Бёдра никак не успокоятся, нервно сминая простыню под собой, ездя по кровати. Я еле сдерживаю себя, надеясь, что это не сильно помешает Лизе, но она держит достаточно крепко. Лижет, посасывает, лижет, царапает, жмёт… Пресс ноет, грудь болит, а внизу происходит нечто, что вообще не поддаётся описанию. В какой-то момент Лиза всасывающим движением берёт так, что я вскрикиваю, насколько это позволяет слегка охрипший голос. По телу разливается приятное тепло, а Лиза не отстраняется, медленно помогая переносить оргазм. Её хватка ослабевает. Всё вокруг начинает становиться тяжёлым, далёким. А эта шатенка тихо хихикает. — Я ответила на твой вопрос, Джинн? Или следует объяснить ещё раз?