вненаходимость

Он проснулся от ползущего по позвоночнику холода и попытался открыть глаза. Пробирало с ног до головы, мышцы ломило, картинка перед глазами плыла. Он неуклюже перевернулся на спину, тяжело вздохнул и схватился за виски. Голова гудела. Наконец он смог встать на нетвердые ноги, повел затекшими плечами, потер глаза и осмотрелся. В темное просторное помещение, где он находился, из узких зарешеченных окон проникал слабый свет. За окнами стояла ночь. Свет падал тремя белыми полосами на черно-белую плитку и мало помогал что-то разглядеть. Мужчина поморгал, чтобы глаза привыкли к темноте. Комната была пуста. Было сыро. Узкие окошки никак не помогали плотному затхлому воздуху циркулировать. Пахло гнилью, и этот запах оседал на языке неприятным сладковатым налетом. Мужчина поежился, сильнее кутаясь в пальто. От могильного впечатления прямо из желудка поднималась уже начавшая зарождаться паника. Он обернулся в поисках выхода — за спиной зияла черным провалом открытая настежь дверь. В горле застрял ком. Инстинкт подсказывал бежать, но мужчина, как зачарованный, застыл на месте. Вдруг с потолка что-то капнуло. Он ощутил, как капля скатилась по щеке, задержалась на подбородке и упала на пальто. Запахло железом. Он вмиг размазал жидкость по щеке. На пальцах стало вязко. В надежде ошибиться он поднял взгляд на потолок. Там дырой, поглощающей свет, разрасталось пятно. Мужчина бросился к выходу. В полной темноте лестницы видно не было, но, сбивая по пути ноги о ступени, он быстро выбрался из сырого подвала, чтобы попасть в просторный и настолько же пустой зал. Посреди него спиной к выходу стоял человек. Нараставшее смутное волнение начинало душить. — Олег? — тихо спросил мужчина. Черная фигура повернула голову. Мужчина, приметив угловатый профиль, облегченно выдохнул и в несколько широких шагов пересек зал. Гулкое эхо разнесло под потолком звук хлюпающей под ногами жидкости и разбивающихся капель. — Олег, что происходит? Фигура осталась неподвижна, и в ее опущенных плечах было что-то тревожное. — Олег? Мужчина осторожно дотронулся до фигуры и развернул к себе лицом. — Олег? Внезапно фигура схватила его за руки. Запястья обожгло от холода ладоней. — Сереж, посмотри. Посмотри, потрогай тут, — зашептала фигура и приложила его ладони к своей груди. — Чувствуешь? Это ты… От мокрого свитера ладонь сразу стала липкой. Тяжелый тошнотворный запах крови, ударивший в нос, вызвал чувство почти что ужаса. Мужчина попытался отдернуть руку, но запястья сжали только крепче. — Вот здесь, Сереж. С правого запястья чужая рука перелетела на перепачканные сгустками пальцы, взяла крепко, потянула на себя. Мужчина то ли почувствовал, то ли все же увидел, как его указательный палец скрывается под свитером и тонет в горячей плоти. От давления из груди полилось больше крови, темно-красной, бьющей в глаза на фоне остальной черноты. Ему стало дурно. Весь воздух в зале внезапно закончился. Мужчина панически отдернул руку еще раз, попытался еще и еще, но железная хватка не позволила, прижала ближе, к самому сердцу. Теперь казалось, вся ладонь может уместиться в аккуратном отверстии в груди. Холодные ладони вцепились в дрожащие руки и, раздвигая мышцы, повернули пальцы в ране на девяносто градусов. Мужчина почувствовал, как ноги вмиг ослабли. Через секунду он провалился в пустоту.

***

Мерзлая земля ломалась под ногами. Оледенелые комки грязи мешались с хрупкими листьями и ветками, хрустели перебитыми позвонками, и в стоящей вокруг тишине было совершенно невозможно игнорировать их слабый шелест. Осень была темная и туманная. Солнца не было вот уже несколько недель, и Олегу казалось, что накрывшее их одеяло плотных облаков не рассеется уже до весны. Каждой ночью набирающий силу мороз отчетливо проходился по затылку и нагло лез под воротник. Олег затушил быстро выкуренную сигарету подошвой ботинок, натянул перчатку и скрылся среди черных голых стволов. Давно стертая с карт, но еще находящаяся в относительно неплохом состоянии усадьба, куда он направлялся, стояла посреди глухого леса, окруженная проржавевшим забором и вымытыми речушкой оврагами с нескольких сторон. После Сибири балтийские леса казались менее удобными для быстрых перемещений, но как временная точка перед отбытием в Мексику они вполне подходили. Приятным бонусом был свежий ветер с Балтийского моря, бьющий в приоткрытое окно внедорожника, когда Олег по разным причинам покидал усадьбу. Он напоминал о детстве. Сережа ехать с ним никогда не просился, хотя очень хотел. По провожающему взгляду и сжатым в тонкую полоску губам Олег видел. Видел, и предпочитал уезжать ночью, не оставляя ни записок, ни остывшего кофе в бывшей столовой. Старался не шуметь скрипящей дверью и бесшумно проходить по старым половицам. Возвращаясь, старался оставить весь холод вместе с пальто у порога, но он с поразительной настойчивостью осыпался на пол заиндевевшей землей с ботинок. Большие мертвые окна веранды с облупившейся белой краской выступили из-за деревьев раньше, чем он ожидал. Олег присмотрелся к теням за стеклами, в который раз окинул взглядом прилегающую территорию. Он много раз думал, что мог бы завести здесь собаку, но сейчас не был готов нести ответственность за еще одно существо. Он тихо прошел по скрипящим половицам в большую столовую, которую они приспособили к общей комнате и кухне из-за ее размеров, привычным жестом скинул пальто на запыленное кресло, стянул перчатки и бросил туда же. Черная сумка с вещами с глухим звуком ударилась об пол. Олег прислушался в надежде, что не разбудил Сережу. Во всем доме только тихо гудел генератор, расходясь черными проводами по обжитым комнатам усадьбы. Олег достал из сумки две заячьи туши, полученные промозглым ранним утром у деда-охотника, которого он подвозил до ближайшей деревни. Веселый румяный старик вышел откуда-то из леса прямо на трассу, чтобы Олег «его точно заметил и подобрал. Ты уж извини, домой нужно добраться до рассвета, а то баба моя злиться будет. А ты знаешь, как здесь редко машина проезжает.» Старик всю дорогу лепетал на хорошем русском с легким акцентом, рассказывал байки с охоты и, уже вылезая из машины, с очередными извинениями и требованиями оставить свои благодарности себе всунул Олегу зайцев. Олег им был действительно рад. Свежее мясо в их положении достать было сложно, а охотиться с пистолетом было как минимум странно, как максимум — рука давала о себе знать. Он сложил тушки на приготовленный под разделку стол и достал из сумки отлично наточенный охотничий нож. Тот, который всегда держал при себе. Рядом испаряющейся с мокрых стенок водой шипел чайник. На фоне шума из глубины дома он тихо и упорно позвякивал крышкой, и обжег руки, когда Волков наконец приблизился, чтобы выключить электроплитку. Он сделал вид, что не услышал слабого копошения за спиной и скрипа половиц. — Ты снова уезжал? Олег слегка повернул голову. Нож завис в паре сантиметров от мяса. — Я просто слышал, как ты ночью выходил, — спешно пролепетал Сережа, опустив глаза. — Опять не мог заснуть. Почти всю ночь ворочался. Он неуверенно покосился на спину Олега, принявшегося методично разделывать тушу. Все его пальцы перемазались в крови, и немного натекло на пожелтевший от старости белый стол, но больше никуда не попало ни капли. Олег все делал аккуратно. Сережа сглотнул, покрутил в руках кружку с остатками ромашкового чая, который всегда брал с собой на ночь. Он сделал пару неуверенных шагов, занял кресло напротив Олега, которое сам притащил в столовую и продолжил: — Это снотворное… Я перестал его пить. Оно слишком сильное — принимаю и потом весь день не могу подняться с постели, и помочь тебе сил нет никаких. Не могу достать еще денег, не могу отслеживать последние новости. Я знаю, что мы договорились обсуждать такие вещи, но… — Ты в итоге поспал? Сережа поджал губы, укусил себя за щеку, нехотя ответил: — Да. Ближе к утру как в черноту провалился. Так и не понял, на сколько. То ли на пару часов, то ли на пару минут. А потом проснулся с единственной мыслью. Так хотелось, чтобы этот день скорее закончился. Сережа вздрогнул, когда Олег с хрустом разломил кости. Волков сложил мясо в отдельную посуду и, занявшись уборкой стола, бросил: — Вода закипела, сделай себе чай. Странно-колеблющееся впечатление от общей картинки и ощущение подступающей мигрени не давали появится ни одной определенной мысли, но он чувствовал, как внутри что-то скреблось. Протянутая к чайнику рука Сережи показалась ему вялой. За пластиковую ручку тот еле держался. — Ты принимал какие-то таблетки сегодня? Разумовский тяжело отпустил чайник на место и поправил сползший с плеч плед. — Аминазин. Выпил, как проснулся. Возможно, лучше было не спать вообще, — пояснив, он нервно хихикнул и закутался в плед. Он сидел спиной к окнам, из-за чего на его лице залегли сизые тени. В повисающих паузах было слышно, как хлюпала от жидкости тряпка, которой Олег собирал кровавые подтеки. От бордовых разводов по белому стало не по себе. Сережа отвернулся и сел боком к окну, уронив голову на спинку кресла. По позвоночнику ощутимо поползло что-то темное и вязкое. — Олег? Поедем во Францию? На юг? Или в Италию. Под таблетками Сережу часто кроет. Он впился взглядом в заиндевелую траву во дворе и начал бездумно теребить уголок покрывала. Олег с ответом медлил. — Почему не на север? Там красиво, — наконец выдал он. Разумовский почти расплылся теплой улыбкой, но глупая мечтательность в глазах тут же погасла. Он весь подобрался, подтянул к себе кружку. — Тебе нужно тепло. А там солнце и черепичные крыши, — как-то растерянно объяснил он и оборвал себя на полуслове. — Хотя в Италию, наверное, не стоит. Да и вообще… Ладно, не слушай меня, я тут опять какой-то бред несу. Он дрожащими пальцами вертел кружку, то ставил ее на стол, то опять хватал, отпивал мелкими глотками, еще больше натягивал плед и снова цеплялся за кружку. — Оставь уже ее в покое, — раздраженно бросил Олег через плечо, обмывая руки в ледяной воде. Разумовский тут же отставил кружку подальше. — Я просто хотел бы снова увидеть, как ты по утрам в своих затертых черных спортивках пьешь кофе и просматриваешь последние новости… Плеск воды в этот момент звучал слишком громко. Олег молча потянулся за полотенцем, чтобы вытереть замерзающие руки. Ответить ему было нечего. Постоянное чувство чужеродного шарика в груди напомнило о себе, но внутри — там ничего не сжалось. Олег вдруг понял, сколько раз хотелось вернуться, переиграть, притвориться. Хотелось вот так, без предупреждения завалиться домой и ждать поздним вечером под дверью с работы, потому что ключи конечно забыл в последний увольнительный. Хотелось после первого шока, скупых слез и объятий до хрипа ощутить слабый удар в грудь, потому что «ну ты чего не позвонил даже», позлиться за вечно пустой холодильник, не серьезно, конечно, но отчитать по полной программе, неловко улыбаться, еле удерживаться от желанных прикосновений, а ведь так нужно. Бесстыдно глазеть друг на друга, пока кипит чайник, залезть вместе в душ, доплестись до постели, упасть и любить. Просто любить, тонуть и чувствовать все до последнего волоса по коже, заснуть в обнимку, прижать к себе бедром, не отпускать до утра даже в душ. Когда-то хотелось так сильно. Сейчас же на блеклые воспоминания внутри ничего не отзывалось. Будто что-то разворотили, вырвали с корнем и оставили эту нежную обволакивающую пустоту разрастаться. Олег бы мог назвать это счастьем — ничего не хотеть. Ни в ком не нуждаться. Но внезапно оказалось, что невозможность чувствовать была чуть мучительнее, чем счастье. — Знаешь, я ненавижу это больше всего: видеть, как становлюсь тем, кем никогда не хотел быть, и не иметь возможности ничего сделать. Тихий шепот Сережи заставил Олега вынырнуть из мыслей. Заметив, что непроизвольно мнет в руках полотенце, он отбросил его и тяжело вздохнул. Обернувшись, он увидел, что Сережа спрятался в плед уже почти с головой. — Я в детстве хотел быть самым умным и поступил в лучший вуз. Я хотел изменить что-то в этом мире и создал соцсеть. Я даже разбогател, как всегда хотел. Тогда я думал, что мы так хотели, а оказалось, это была лишь моя навязчивая идея. — Перестань. — Ты всегда был рядом. Бросал все дела, когда я просил. Помогал, поддерживал, заботился. А когда тебе нужна была помощь, я был слишком занят другим. И если бы я заметил это раньше, все могло бы быть по-другому. Но тогда я не заметил, а ты просто промолчал. Всегда так делал. — Серый, перестань! Мигрень начинала разрастаться в мозгу сорняками, и Сережина тихая истерика ничуть не помогала унять ее. Олег схватился за край стола, чтобы найти опору. — Ты промолчал и ушел, а я даже не попытался остановить. И, наверное, это был тот момент, когда все пошло по наклонной. И, наверное, самое страшное, что после всего ты — здесь. Сережа остановился. Вдох вышел рваным. — Я не знаю, почему, я не понимаю, почему ты пришел за мной в Сибири, — продолжил он, уткнувшись виском в спинку кресла. — Снова помогаешь, поддерживаешь, заботишься, насколько можешь. А я снова не могу помочь тебе, хоть теперь мой мозг и находится в самом ясном состоянии из всех за последние годы, — Разумовский начал тереть лицо ладонями. — Все идет по кругу. Он тяжело сглотнул подступающие абсолютно неуместные слезы. — На самом деле, я даже не уверен, что имею право на это теперь. Олег, все это время сверлящий его взглядом, оставил пару секунд для паузы и наконец ответил: — Я тебя спас, потому что хотел. Не для того, чтобы отомстить. Не для того, чтобы указать тебе на ошибки, в которых ты не виноват. И уже тем более не для того, чтобы ты меня жалел. Заканчивай, Серый. Я в порядке. Разумовский усмехнулся. — Слишком горячая вода, слишком крепкие сигареты, слишком интенсивные тренировки. Знаешь, как это называется? — И как же? — Хроническое самоубийство. — Тогда уж пусть будет хронический мазохизм. Сережа впервые за долгое время посмотрел ему прямо в глаза и грустно улыбнулся. — Сложно это все? Травить в себе себя? Слова прозвучали будто злобной насмешкой. Олег промолчал. Шарик в груди достиг болезненных размеров. Он потянулся за кружкой. — Твой чай уже остыл, — бросил он и добавил: — Я пошел в душ. Из зала он вышел слишком быстро. Душ, конечно, был Олегом упомянут совершенно машинально. В одной из пустых комнат усадьбы осталась старинная ванна, соединенная с настолько же старым водопроводом. Олег повернул ручку привезенного с собой водонагревателя. Шум воды поднялся к высокому потолку и заполнил собою комнату. Раздеваться в этом непрогретом помещении было холодно. Из высоких окон по-зимнему дуло, и даже дерево, которым были устланы полы, казалось камнем и жгло босые ноги. Кожа на плечах покрылась мурашками сразу, как только Олег скинул одежду. Он опустился в горячую воду, не дав себе привыкнуть, и ее контраст полез по коже красными пятнами. В памяти всплыли слова Сережи, но он их отогнал, встряхнув головой. В мыслях крутился назойливый мотив какой-то старой песни, родом еще из студенчества, когда мелодия доносилась из другого конца коридора, и слов совсем не было слышно. Сейчас, смутный и непонятный, он так же расплывался в сознании, отвлекая от подступающей мигрени. Олег подцепил мочалку, которую Сережа отказался использовать из-за ее жесткости. Хотелось скорее смыть с себя прилипающее к коже вместе с пылью ощущение собственной тотальной беспомощности. Он протер бедра и руки, потянулся к плечам. Правое плечо ныло все утро. От долгой ночной поездки рука начала медленно затекать, и некоторые пальцы слушались уже не так хорошо. Он пару раз сжал и разжал кулак, чтобы разогнать кровь. Саднящая от горячей воды кожа постепенно заглушила чувство онемения. Олег полностью погрузился в воду, оставив на поверхности только лицо. Отдельные капли летели из ванны вниз и разбивались о пол. Уши сразу заложило, было слышно, как ровно и скучно бьется собственное сердце. Он смотрел прямо. Над ним серому потолку расползались трещины. Олег подумал, что Сережа был неправ: перелом случился не во время его ухода в армию. Они были поломаны с самого начала, просто собирали себя по-разному. Неожиданно он почувствовал, как шарик в груди лопнул, и поднявшееся из желудка холодное жжение заставило его дернуться. Он прикрыл глаза. Он помнил это распирающее глотку и грудь ощущение десятилетней давности, будто испытывал его вчера, будто никогда не пытался от него избавиться, соблюдая жесткий режим и тренируясь из последних сил. Оно накатывало волнами. Даже дышать стало тяжело, словно за несколько секунд отекли легкие. Болела грудь. Олег вцепился руками в гладкие бортики и сильно зажмурился. В эту конкретный миг внутри все пело кричало все выло от боли рвалось ломалось трещало по швам и ни в чем ни в одной награде ни в одном чертовом шраме ни в одной удачной миссии ни в одном преодоленном страхе ни в одной спасенной деревне ни в семье ни в человеке не было никакого блядского смысла не было н и ч е г о. В груди поднявшееся к горлу чувство за секунду сожгло все внутренности. Он нырнул с головой и закричал. Вода заглушила все звуки. Олег заставил себя сесть, когда от недостатка воздуха стала кружиться голова. Вода в ванне быстро остывала и уже совсем не жгла. Он восстановил дыхание, омыв лицо, ощутил на губах соль, и вдруг засмеялся. Засмеялся до слез. Засмеялся истерически, так, как никогда до этого не смеялся. Хохот и хрипы драли горло до сипения, дышать без боли уже было невозможно. Она сосредоточилась точкой где-то в гортани и, пульсируя, отдавала по всему телу. Олег даже не сразу заметил, как на его вздрагивающее плечо легла ладонь. Тонкие пальцы крепко держали его, холодили раздраженную кожу, не отпускали до последнего. Когда все закончилось, Сережа испуганно спросил: — Олег, ты чего? — Да так, смех душит. Разумовский опустился рядом, прямо на пол, облокотился о мокрые стенки ванны, растерянно всунул Олегу в руку дымящуюся кружку. — Вот, держи. Я сделал тебе чай. От мутного кипятка тянуло ромашкой. Олег хрипло прокашлялся. Резко напала усталость. Боковым зрением он видел, как Сережа раскладывал на полу под собой спавший плед. — Помнишь наш первый раз? — вдруг начал он, перебирая ткань. — Ты был аккуратен. Олег медленно повернул голову, чтобы окинуть Разумовского взглядом. Каждая мышца налилась свинцом, и он буквально чувствовал, как на его в миг истощенном лице выпирают кости. — Я думал, ты боялся сделать что-то не так. Боялся, что мне будет больно, — Сережа опустил руку в воду, цепляя пальцами ладонь Олега. — Или просто неприятно. Он остановился на секунду, будто припоминая события. На его лице появилась мягкая улыбка. — Ты зарылся тогда носом в мои волосы, слушал, как сверху играют на гитаре. — Я думал, ты спал, — просипел Олег, теряясь в переплетениях узора на стене. Сережа поднял на него внимательный взгляд. — Слышал музыку сквозь сон. И шепот твой слышал. И чувствовал. Горячий, прямо по коже. Я постоянно вспоминаю этот вечер, но только сейчас понял, что это была не аккуратность. Это была нежность. Он гладил большим пальцем его широкую ладонь в своей руке. — К чему это? Разумовский пожал плечами. — Пытаешься отвлечь меня? — Олег фыркнул. — Типа заземление? Оно не так работает. — Скорее просто использовал момент, — ответил Сережа, чувствуя, как до сих пор потряхивало руку Олега. — Все эти болезненные разговоры — нельзя их больше откладывать. Хватит молчать, — отрезал он еще до того, как решился на это. Теперь, высказав то, что так долго крутилось в голове, он чувствовал себя тверже в своем намерении. Олег долго молчал. Вода остывала. Он осознал, что все еще держится за бортик ванны. От кружки на колене шло тепло и грело кожу. Олег обхватил ее обеими руками и сделал глоток. — Я сейчас понял, что никак не могу согреться, Сереж, — сказал он тихо. Тот понимающе кивнул. — Здесь холодно. Давай выйдем отсюда. Он протянул руку, чтобы помочь выбраться из ванны, и дал полотенце. Пока Олег одевался, Сережа отошел к окну. За ним голая земля с редкой синеющей от холода травой покрылась белым. — Олег? — позвал Сережа. — М? — Снег пошел.