В объятиях солнца

Эйден с лёгкостью перемахивает через ажурный кованый забор, до Падения выкрашенный в чёрную краску: сейчас сплошь облезшую и сползающую рваными струпьями по ржавеющим прутьям. Он почти бесшумно приземляется подошвами на растрескавшийся бетон, делает короткую перебежку и столь же ловко запрыгивает на ближайший автомобиль. Ноги мягко пружинят по капотам и крышам, словно Эйден шутливо играет в классики на разбитых дорогах, с чистым юношеским задором перепрыгивая с одной машины на другую и лавируя меж разрозненных кучек заражённых, неуклюже и вяло шаркаюших под палящим солнцем. Хакон только молчаливо следует за ним — почти шаг в шаг — и чуть вздыхает, когда тот соскакивает и без предупреждения заворачивает на узкую улочку, поросшую низкой клочковатой травой, а после совсем по-кошачьи карабкается на крышу двухэтажного дома: отталкивается от остатков рустов на фасаде здания, хватается за подоконник и зависает на карнизе. — Не отставай, старик! — насмешливо подгоняет парнишка, шустро подтягиваясь на руках, и моментально срывается на бег, не дожидаясь, пока Хакон взберётся на крышу и поравняется с ним. — Кого ты назвал стариком, щенок? — летит ему в спину беззлобный оклик, но мгновенно разбивается о брошенную через плечо улыбку. Хакон цепко ловит её одним из самых внимательных своих взглядов, оценивающе рассматривает и раскладывает на составляющие, на элементы периодической таблицы эмоций Эйдена, в который раз надеясь, что внутренний анализатор не засбоит и верно распознает его реакцию. А после вносит в бесчисленные заметки памяти и надёжно прячет в выдуманных сундуках, словно это секундное движение мышц лица — по-детски искреннее и дразнящее — одна из тех немногих ценных вещиц, переживших эпидемию. — Может, скажешь, куда мы скачем с утра пораньше? — он вслед за Эйденом проскальзывает меж переплетениями вентиляционных труб, огибает полукругом кривоватые деревца и иссушенную солнцем поросль и с осторожностью шагает по скрипучей узкой доске, перекинутой меж крышами. Под ними внизу блуждают заражённые, едва переставляя изъеденные язвами конечности, и Хакону меньше всего хочется неожиданным обедом свалиться к ним вниз. — Увидишь, — не оборачиваясь, отзывается Эйден и удостаивается надменного взгляда от главного знатока местных достопримечательностей. Старый Вилледор для Хакона открытая книга, зачитанная до невозможности, расписанная быстрыми заметками на каменных полях старинных стен Хорсшу, запятнанная редкими граффити и порой подбешивающая своей однообразной рыжиной кирпичных стен. Но любопытство берёт своё — принудительно и до скрипа шестерёнок в мозгу, — заставляя сквозь шипение и помехи вслушиваться в голос пилигрима, доносящийся из рации, а потом топать за парнишкой целый квартал без каких-либо объяснений. И Хакон идёт, хоть подобное на деле чисто его манера: приблизиться незаметно, из-за спины, поймать чуть испуганный рваный выдох на вопросе «Как делишки, малыш?», произнесённом около уха, проследить, как вздрагивает этот диковатый парнишка и напрягается всем телом, готовый рвануть прочь в любой момент. А после отсмеяться, отгладить за шерстью и по всем заточенным иглам одновременно нелепой шуткой, вскинуть руки в примирительном жесте и увести его в один из неприметных и известных только Хакону уголков Вилледора. Потому что кажется до обыденности привычным чесать языком без умолку, рассыпаться ухмылками, избитыми городскими сплетнями и совсем уж смущающими на первый взгляд вопросами, сидя донельзя рядом на недоступной для остальных крыше, где от посторонних глаз их скрывает буйная желтоватая трава, хилые деревца и наскоро сбитый навес, от времени поросший грибами и плешивым мхом. Кажется невероятно приятным поглядывать на короткий шрам на шее и вскользь елозить по нему глазами, без прикосновений прощупывая выпуклый белёсый бугорок на коже, чтобы однажды обязательно расспросить, как Эйден его получил. Кажется правильным считывать черты характера, сопоставлять их со своими и сравнивать себя и пилигрима, ощущая необъяснимую притягательность общих мнений и мыслей. Кажется для Хакона. — Весьма занятный способ пригласить меня на свидание, — метает он меж лопаток первый дротик из своего необъятного арсенала бессмысленных пошло-заигрывающих фразочек. — Не думаю, что ты в моём вкусе. — Ты и не пробовал меня на вкус, — подколка притирается плечом о плечо сквозь слои одежды и по устоявшимся — проверенным — традициям попадает в цель. — Прибереги подобное для своих многочисленных жён, — едва ли вежливо предлагает Эйден, уходя от касания, и слишком уж резво перепрыгивает на соседнюю крышу. Хмурит густые брови, вновь натягивая на лицо уже изученное выражение обиженного мальчишки, и демонстративно фыркает, на корню подсекая и без того хлипкое решение Хакона вести себя разумно и в кои-то веки промолчать. — Ревнуешь? — вкрадчиво произносит он. — Заткнись. Ты озабоченный старикашка, Хакон, — с укором качает головой пилигрим и умолкает. Он нетерпеливо посматривает через плечо, перескакивая с крыши на крышу и сквозь недовольство проверяя, следует ли его спутник за ним. Хакон ступает без единого звука, хоть ему и требуется вся его оставшаяся сноровка и выдержка, чтобы, выйдя за пределы района, вслед за Эйденом взобраться на остатки разрушенной автомагистрали и не выдать ни единым мускулом, как пекут незажившие раны на груди и немилосердно тянут старые и давно посветлевшие шрамы. Вездесущее солнце толкает в спину и лижет открытый затылок жадными лучами, бьёт под дых нахлынувшими воспоминаниями, но ноги сами бегут по шаткой металлической балке, а пальцы уже цепляются за выбитые в асфальте выемки. Хакону лучше остальных знакомо это место. Он оглядывает посеревший от времени матрас, скрытый под дощатым навесом от непогоды, притрушенный пылью спальный мешок, пинает его ногой и падает рядом. Здесь так высоко, в сравнении с остальным Старым Вилледором, что кажется, будто ты под самым небом, и прищуренными глазами проверяешь на мягкость растянутые клочковатые облака. Здороваешься с ветром, протягивая к нему ладони и утопая в тишине, нарушаемой лишь шорохом травы и листьев на редких деревьях. — Давненько тут не был, — Хакон стягивает с плеча полупустую сумку и откидывается на пропахший плесенью матрас. — Так зачем мы здесь? — Я устал, — внезапно произносит Эйден и застывает навытяжку у самого края разрушенной трассы, закинув руки за голову и сцепив пальцы на стриженом затылке. Он поворачивается спиной к Хакону, будто отгораживается от него невидимой стеной, и ловит всем телом южный ветер, треплющий края его заношенной одежды. — Я просто устал, — вторит он, а солнце утешающе гладит его по волосам и обнимает за плечи. — Решил сбежать ото всех? — Мне душно внутри стен. Заебали сраные разборки и мешок проблем впридачу, — отвечает он спустя минуту, впервые жалуясь Хакону, и тот про себя удивляется его непривычной открытости. — Словно я ебучий мальчик на побегушках для каждой псины, опасающейся высунуть нос из укрытия. — Это причина, малыш? — вопросительно приподнимает бровь Хакон: наигранно и в мгновение придушивая в себе болезненное понимание. Ему тоже душно в выжженном химикатами Городе и где-то вдалеке за горизонтом так маняще пахнет солью. — Это предлог, — оборачивается к нему Эйден. — Знаешь… — порывается сказать он, но слова застревают в горле вымученным комком из сомнений и нерешительности. — Блядь. Блядь! Просто посиди рядом, лады? Как… Ну… Люди это делают, типа по дружбе и всякое такое… Ты понял. — А я твой друг? — у Хакона нет друзей, только временные союзники и клиенты, готовые опрокинуть его в любой момент и собственноручно подвести под эшафот. — Нет, — без раздумий отвечает Эйден, — лишь тот, кому я доверяю на процент больше, чем остальным. — Как щедро с твоей стороны, — просьба Эйдена сползает по грудине щемящим теплом, накладывается стерильной повязкой и закрывает старую и свербящую болячку. — Не подумай, ничего такого, — добавляет пилигрим, будто в сию же минуту ведёт протест против самого себя, всё не желая признавать, что какая-то его часть отчаянно стремится отринуть одиночество. — Иди сюда, — Хакон отодвигается чуть в сторону, вытягивает из чехла спальник и раскладывает его рядом, а потом приглашающе хлопает ладонью по импровизированной лежанке. Эйден подходит не спеша, медленно присаживается и расслабленно вытягивает ноги. Утыкается глазами в деревянный навес над головой и сцепляет пальцы на животе. — У меня нет желания влезать в дрязги местных, оказываясь в итоге крайним. — Ещё не привык, что все желают прихватить тебя за зад? — Я лишь хочу найти Мию, — с усталостью в голосе поговаривает пилигрим. — Чёрт, малыш, ты не виделся с ней столько лет, наверняка она выросла настоящей красавицей, — шутливо отвечает Хакон, косясь на то, как мерно опускается и поднимается грудная клетка паренька. — Даже не думай, извращенец — я тебя и на пушечный выстрел не подпущу к сестре. — Надеюсь, ей не достался твой стервозный характер, — хмыкает Хакон, а Эйден ощутимо толкает его локтем в бок и случайно мажет ладонью по руке. — Слышишь, ты уже умудрился подцепить одну из местных птичек? — Меня это интересует в последнюю очередь. — Ожидаешь ту самую особенную? Понимаю. Или же хранишь верность своей девушке? — У меня не было девушки. — Никогда никого не было? Правда? — Хакон заинтересованно приподнимается на локтях. — Знаешь, это в некотором роде даже печально. — Отвянь, — цыкает Эйден, — не все думают о том, кому бы присунуть свой член. И без подробностей, попрошу, — прибавляет пилигрим, не дожидаясь, пока тот по очереди припомнит всех своих бывших жён и неудавшихся пассий. — Подробностей? Ты хотя бы целовался, малыш? — тянет Хакон по обыкновению лукаво и с усмешкой, мажущей по лицу неуловимым солнечным лучом и заставляющей щёки окраситься полупрозрачным румянцем. — Блядь, а ты хочешь проверить? — дерзит Эйден, отбиваясь ладонью от дневного светила, слепящего глаза, и мелкой колкостью от Хакона. Поворачивает голову в его сторону и тихо смеётся — по-мальчишески необдуманно, — и этот хриплый смешок оседает кротким теплом на чужом лице, кучкуется комком под рёбрами и вязко стекает вниз в совсем неприличное, но сейчас невероятно притягательное. — Хочу, — вырывается изо рта абсолютно неожиданно, непредсказуемо, удушающе и сжимающе грудину стальным кольцом. Вырывается и застывает в воздухе меж ними, тонет в серости глаз Эйдена — холодной и глубокой, будто северное море беспрестанно штормит в его радужках. Слова необратимо распадаются на звуки и буквы, и Хакону становится страшно, потому что он сейчас наверняка в который раз ошибается и делает неверный шаг. — Ты знал, что Хорсшу ранее был весьма популярным местом для свиданий?.. — теряется он, судорожно прокручивая в голове перечень возможных отмазок на случай, если паренёк всё же решит вцепиться ему в глотку. — Блядь, малыш. Губы у Эйдена шершавые и сухие, а кулаки в своих ударах до невозможности бережливы к чужим рёбрам. Он оставляет несколько болезненных тычков твёрдыми костяшками и почему-то неподвижно застывает, не отвечая на поцелуй — лишь намертво вцепляется пальцами в предплечья Хакона: весь напряжённый в каждой своей мышце и готовый в мгновение вырваться и сбежать. Дышит через ноздри глубоко и быстро, подобно загнанному зверю, угодившему в смертельную ловушку. — Прости, — проговаривает ему в губы Хакон, отворачиваясь, но руки парнишки ловят его в объятия. — Нет, — летит на выдохе и запечатывается новым поцелуем, напрочь выбивающим воздух из лёгких. Хакон прижимается грудью к груди, ощущая, как неистово колотится сердце Эйдена, а его собственное вторит, пересмешником перекликаясь за костяной клеткой. Он ведёт языком по губам, мокро и пробуя на вкус, тычется в уголок рта, сбегает поцелуями по скуле и до подбородка, чтобы вновь соскользнуть вверх и в панике повторить весь путь обратно. Бегло изучает все шрамы, с нетерпением выцеловывая каждую из отметин и чувствуя себя сопливым неопытным подростком, дорвавшимся до долгожданной близости, но уж никак не человеком, старше Эйдена едва ли не вдвое. Чёртового, проклятого и вечно ворчащего Эйдена, так занудно реагирующего на каждый его глупый подкол ниже пояса, а сейчас сладко и с довольным урчанием, рвущимся изнутри грудины, притирающегося к нему в ожидании ласки. Эйдена, который расслабляется в объятиях и всё смелее выглаживает ему спину и бока: своими грубыми и мозолистыми ладонями, стёртыми о балюстрады и карнизы зданий, расчерченными поперёк линий жизни и любви царапинами и шрамами. Он едва слышно стонет, когда Хакон прихватывает зубами его кадык и вплетается пальцами одной руки в чуть отросшие тёмные пряди: гладкие, мягкие на ощупь, прогретые солнцем и пахнущие металлом и травами. Второй крадётся под футболку: неторопливо, словно опасаясь, что парнишка его остановит, ощетинится, стрельнет острым взглядом из-под нахмуренных бровей, но тот лишь выдыхает и подаётся навстречу. Прикусывает зубами нижнюю губу Хакона и сам толкается горячим языком во влажный рот, нарываясь на сопротивление, на сорванное дыхание и самоуверенную, до бесстыдности наглую ладонь, задевающую дорожку коротких волос на животе и стягивающую резинку брюк вниз. — Тиш-ше… — успокаивающе шикает на него Хакон. — Я заработал ещё процент доверия? — Не… д-думаю, — Эйден сглатывает, ёрзает спиной по спальнику, подаваясь навстречу своим липким затуманенным взглядом, припухшими, поблёскивающими от слюны губами, выпрашивающими поцелуй, напряжёнными бёдрами и твёрдым стояком. — Чёрт, т-ты… — Да, малыш? — Хакону хочется сорвать с него одежду, обнажая сильное мускулистое тело, стянуть с себя лишние и совершенно ненужные сейчас шмотки, но он сдерживается и только отнимает пальцы Эйдена от воротника своей рубахи. Глушит его стон поцелуем, короткими укусами в шею и умелыми пальцами между ног, а внутри у самого всё переворачивается, раскатывает в ощущениях и обдает жаром до такой степени, что в глазах темнеет от возбуждения, а колени начинают дрожать. Эйден диковато толкается ему пахом в ладонь, лезет руками под одежду и в душу своей неопытностью, цепляет каждым своим дёрганным движением так, что Хакону хочется ни за что не останавливаться и прекратить всё раз и навсегда. Не переходить хрупкую границу между внезапно перепавшей близостью и набирающей обороты ещё с их первой встречи привязанностью, но пилигрим рушит выстроенные стены и взрывает плотины, оставляя без какой-либо защиты. Вынуждает Хакона быстрее двигать рукой по члену, а взамен выстанывает его имя: с хрипотцой, нескрываемым голодом, столь присущим буйной молодости — и так по-разному. «Х-хакон?» — полувопросительно нежно, в ответ на долгий глубокий поцелуй и укус в солоноватую от пота шею. «Хакон», — требовательно, с ответными ласками, пальцами на члене и мошонке. «Ха… Хакон!» — сипло, с прикушенной губой и прерывыстым вдохом, выгибаясь всем телом и пачкая чужую ладонь горячим и вязким. «Хакон…» — расслабленно и сонно, тепло от солнечных лучей и уткнувшись носом в колючую щеку. «Хакон?» — нервным дрожащим голосом и с откровенным непониманием. «Хакон!» — с тревогой, что вколачивается в барабанные перепонки и отскакивает от бетонных стен тоннеля. «Не бросай меня! Хакон!» — с отчаянием и страхом, доносящимися из-за запертой непробиваемой двери. «Хакон, ты слышишь?! Хакон, ответь! С-сука!» — ударом под дых, отравленным лезвием в плоть: до адского жжения, до потери сознания, потому что Хакон — шагающий прочь с ебучим ключом ВГМ в кармане — сейчас не заслуживает и того единого процента доверия, выданного ему Эйденом.