daruma doll

Собственный дом казался чужим, равнодушным к его боли местом. И Коко пошёл туда, где болью было пропитано всё – туда, куда его никто уже не звал. Прошло, кажется, полгода. Бессмысленные месяцы, дни и часы, в которые он сделал много, но недостаточно. В которые он отвечал на навязчивые звонки и говорил: мне некогда, потом. В которые, как оказалось, он чётко расставил приоритеты. Поэтому заходить в комнату – незнакомую ему комнату, единственную в квартире детскую спальню – было не то, что стыдно… Не стыдно, нет. Просто-напросто глупо. Он не видел Инупи больше полугода. Он говорил с ним по сотовому, он спрашивал, спрашивал и спрашивал его об Акане и обещал, обещал и обещал. Бесполезные вопросы – бесполезные обещания. Бестолковые, как вся жизнь. Дверь он открыл молча – его никто не встретил; в животе зудело раздражение, потому что он чувствовал себя непрошенным гостем. Родители Инупи кивали ему, как болванчики – входи-входи. До этого шёпотом предупредили: совсем плохо. Коко не мог поверить в слово «совсем», да даже в «плохо». Ему показалось, что в шумах телефонного звонка голос Инупи даже не дрогнул, когда он сказал ему про смерть Акане. Комната действительно была незнакомой – совсем чужой, и в ней не было ничего от Инупи. Скучные обои, скучная мебель, скучная маленькая кровать. И в этой скукоте он, видимо, жил те полгода, что Коко к нему не приходил. «Мама… звала тебя в гости. В нашу новую квартиру», – говорил Инупи, когда ему удавалось до него дозвониться. Глупость какая – их дочь лежала в больничной палате на грани жизни и смерти, а они звали его в гости, как будто бы ничего не случилось. Он был их маленьким героем, они боготворили его. Они звали его к себе просто ещё раз посмотреть на него – ещё раз тихо улыбнуться улыбкой, которая для него ничего не значила. Он спас их младшего сына. «Ты лучший друг, который мог у него быть», – со слезами на глазах проговорила госпожа Инуи в больнице. (Она даже не подозревала, что Инупи пришлось несколько раз своим слабым голосом повторить: «Я не Акане». Потому что Коко не верил – ни себе, ни ему, ни судьбе, ни её шуткам. И так выяснилось, что спасённая жизнь была шуткой. Но это было понятно только им двоим.) Он не видел Инупи больше полугода. Если припомнить те обрывистые подробности, которыми успевал делиться с ним Инупи, его теперь стригли дома: у них не было лишних денег на парикмахера. Его волосы выглядели просто ужасно. Какие-то странные, короткие, незнакомые. В них тоже не было ничего от Инупи. В нём самом не было ничего от Инупи. Инупи ничего не сказал – он даже не повернулся, услышав, как открылась дверь. Коко видел, что он не спал, плечи Инупи дрожали, и в полупустой комнате эхом заходился его задушенный, с трудом сдерживаемый плач. Он обнимал себя за плечи и прижимал коленки к груди. Так обычно показывали истерики в аниме-сериалах, которые они смотрели… тогда. Раньше. До этого. Полгода – напомнил себе Коко. Ему показалось, что Инупи вырос. Коко невольно дотронулся до серьги в своём ухе. Инупи её ещё не видел, а Коко об этом даже не упомянул. Ему показалось, что Инупи вырос. Ему показалось, что вообще много всего случилось – так много, что они друг другу стали чужими, и поэтому Коко не узнавал мальчика, который плакал, лёжа на кровати – он его не знал. Его – в дурацкой комнате. С дурацкой причёской. В дурацкой одежде. Он подошёл к кровати совсем близко – Инупи всё так же не реагировал на гостя, и Коко почему-то стало противно. И чужая боль показалась ему напускной и ненастоящей, показной; и то, что он его игнорировал, казалось детским максимализмом – желанием играть в скорбь до конца. Почему это происходило – он не понимал. «Почему?» тяжело ударило в голову. Всё это время он ничего, ничего не понимал. Непонимание переросло в злость, а злость в ярость. Не дождавшись реакции, он сильно дёрнул Инупи за плечо, и тот инстинктивно ударил его по руке сжатым кулаком. Они отскочили друг от друга – Инупи к стене, а Коко к изголовью кровати. Это маленькое недоразумение только сильнее напрягло Коко – он почувствовал, что готов был взорваться. И слезливый испуг, сменившийся во влажных опухших глазах удивлением, показался ему фальшивым. Такой вот плохой, просто отвратительной актёрской игрой. Как будто он удивился ему. Как будто было чему удивляться. Их сплавило. Они друг от друга не смогут отстать при всём желании. – Прости… – хриплым голосом произнёс Инупи. Хриплым - тоже каким-то чужим. Чуть ниже, чем Коко помнил – может, память его подводила. – Прости. Я... Почему ты… Почему ты вошёл молча?.. Коко сжал зубы. Глаза защипало от подступающих слёз. Он чувствовал себя бесполезным и очень тяжёлым; в горле что-то горело – словно там застрял крик, словно Коко кричал изнутри, а крик был обжигающим. Огонь-огонь-огонь. Они молча смотрели друг на друга. Инупи вытирал заплаканное лицо так, будто пытался спрятаться за ладонями – маленькими, влажными, подрагивающими от непрошедшей истерики. И сдался Инупи первым, отведя взгляд. Коко смотрел на его трясущиеся плечи, широко раскрыв глаза. Он пытался не моргать – боялся, что так точно заплачет. Глаза сушило, они болели. Болело всё. Инупи сначала впился пальцами в щёки, а потом зарылся ими в свои короткие, такие дурацкие волосы. Он потянул светлые пряди в разные стороны и застонал. Коко показалось, что от боли. А потом это выросло, это поменялось – это из стона боли превратилось в тоскливый вой. Как будто животное сбило машиной, и оно лежало и умирало, и никто не мог бы ничего сделать – оставалось только молча смотреть на его предсмертные муки. Словно ребро воткнулось в лёгкое, словно передавило конечности, словно мозги вытекали наружу; словно и машина, и животное попали в аварию, и всё горело и взрывалось, и все эти живые существа – по их вою уже не различишь, кто где – сгорали заживо и бились в агонии. И было так больно, что лучше бы это были и лёгкое, и конечности, и мозги одновременно. Вот так он плакал. И слушать это было отвратительно. Лучше бы это и для слушающего были и лёгкое, и конечности, и мозги… Коко подумал, что сходит с ума – вот прямо сейчас сходит. – Прости меня, – каким-то нечеловечески тяжёлым голосом произнёс Инупи сквозь собственный вой. Он резко поднимал и опускал голову, вцепившись в собственные волосы, словно бился лбом о невидимую стену. – Прости, прости меня, прости меня, прости, прости меня, прости, прости меня, – повторял он, шатаясь из стороны в сторону, как кукла-неваляшка. Очень жестокая беззвучная колыбельная – он раскачивался будто бы в попытке заснуть в последний раз, но сна и смерти так и не находилось, и его продолжало мотать – туда-сюда, туда-сюда. – Прости меня, я знаю, что ты хотел… – последние слова фраз срывались, тянулись и перетекали во всё тот же, казалось бы, бесконечный вой. Коко хотел спасти Акане, но ещё он хотел не сожалеть, хотел быть хорошим человеком. И когда Инупи обнажал его рану – такую свежую, покрытую сукровицей, застывшей солёной болью, – он чувствовал себя отвратительно. Он не плохой человек. Как можно сожалеть о том, что ты спас человека? Он же не какой-то карикатурный злодей, которого тошнит от правильных вещей, он же… Он же хороший. Разве нет? Разве он не хороший? Правда, у хороших людей, наверное, не дёргается рука. И хорошие люди, наверное, не бьют лучшего друга по лицу. Чтобы успокоить – сказал себе Коко, когда почувствовал, как дёрнулась голова Инупи, почувствовал, как загорелась кожа на внутренней стороне ладони. Хорошие люди бьют людей по лицу, чтобы успокоить их, да? Он видел это в кино. Только в кино все поражённо замирали и приходили в себя. А Инупи схватился за щеку и повалился набок, заходясь в тихой истерике. Вой перешёл в скулёж. Коко замер на несколько долгих секунд, а потом опустил взгляд. Инупи лежал на кровати, его ладони застыли над лицом. Над левой его стороной. Над той стороной, в которую его ударил Коко. Над тем местом, где был его шрам. Коко дёрнулся, хватая Инупи за запястья. И на периферии сознания пронеслось: а ожог до сих пор болит? а это больно? а насколько? – Не плачь, не плачь, хватит, – прошипел он, дёргая его за руки. – Не реви. Хватит реветь. Инупи почему-то начал отбиваться, и Коко хватал его то за руки, то за волосы, то за плечи. А потом он схватил его за шею и чуть сжал её. А Инупи, почувствовав эту хватку, замер и обмяк. И посмотрел на него своими огромными заплаканными светлыми глазами. Эти глаза говорили, что Коко сейчас мог сделать с ним что угодно, что он имел право сделать с ним что угодно – и светлые глаза не посмотрели бы на него с упрёком. Это тоже незнакомо – незнакомый взгляд. Стало больно, но больно не от того, что взгляд чужой, а больно от того, что жалко. Очень жалко. Очень страшно иметь перед собой такой взгляд – принимать такой взгляд. Коко почувствовал, как глаза защипало от подступающих слёз, и в этот раз он не смог себя сдержать. Он снова плакал – так же, как пару часов назад над телом Акане – тоже незнакомым. Он уже ничего не знал, и он плакал от незнания, и от страха, и от ответственности за мальчика со светлыми глазами – за то, что он с ним сделал какой-то парой слов. От того, что пара неаккуратных слов, в которых не было ничего плохого, в которых не должно было быть ничего плохого, сделала их чужими. И что надо было изучать друг друга по новой. «Акане, всё хорошо!» *** Он проснулся от того, что Инупи сжал его ладонь. Они уснули, держась за руки. После случившегося сон был чутким – он уже просыпался, но от того, что к ним заглядывали родители Инупи, а ещё из-за того, что Инупи стонал во сне, хныкал, как малыш. Коко гладил его по голове, по колючим волосам – коротко стриженным, всё ещё дурацким. Но к ним можно было привыкнуть. Скоро станут мягкими и знакомыми. Он что-нибудь придумает – хорошие будут волосы. – Коко? – позвал он. И Коко понял, что дело было не в слезах. У Инупи голос сам по себе огрубел, чуть-чуть, но огрубел. Странно, разве в их возрасте уже ломается голос? Время казалось теперь таким нереальным, таким странным. У Коко в голове было только «полгода». Им навёрстывать эти полгода чуть ли не всю оставшуюся жизнь. Им эти полгода – пока не умрут, пока что-то страшное не случится. Такой вот срок – полгода. Сейчас конец февраля. Полгода. – М? – промычал он в ответ, чувствуя, что язык во рту большой и тяжёлый. – Ты что… тут делаешь?.. Коко повернул голову. Скучная настольная лампа – её никто не выключил – всё ещё освещала комнату, и Коко хорошо увидел, как Инупи перевёл взгляд с его лица на их сцепленные руки – и обратно. – Сплю, – ответил Коко. Инупи дотронулся до его щеки. Коко почти удивился. – Ты что, плакал? Сильно плакал? – спросил Инупи. – Я ничего… не помню. Я тебя обидел? Коко долго смотрел на него, пытаясь понять, врёт он ему или нет. Но он не увидел в нём лжи, не увидел в нём фальши и притворства. Он крепче сжал его руку в своей и придвинулся ближе. – Ты забыл. У тебя был… припадок. Типа. Сейшу поморщился. – От тебя сигаретами воняет, – сказал он, и его ладонь выскользнула из ладони Коко. Тот готов был обидеться – что, он потерпеть не мог? у них тут что-то важное происходило, а он из-за запаха сигарет ушёл? Запах сигарет оставили на нём его пешки – парни постарше, которые работали на него. Они курили – все полгода Коко пошли в каком-то тумане с привкусом дешёвых сигарет. Возможно, Инупи на интуитивном уровне не принимал этот запах. Инупи вернулся к нему с двумя футболками. Он разделся прямо перед ним – снял штаны и рубашку. Коко удивлённо смотрел на его тело и не узнавал его. Чуть-чуть вытянувшееся, истощённое то ли голодом, то ли горем. Худое, худое. Его захотелось защитить. – Чего смотришь? Стягивай свою вонючую кофту. – Инупи шмыгнул носом и забрался обратно на кровать, залезая под одеяло. Когда он лёг на кровать, ему пришлось подтянуть на себе штаны – сползли с бёдер, пока он полз к Коко. Коко переоделся. Футболка висела на нём – а он думал, что ему только показалось, что она большая. На Инупи была такая же. – Ты свой размер не знаешь? – спросил он, залезая под одеяло. Инупи устраивался на подушке. Он выглядел уставшим, измученным. Веки опухли, нос тоже выглядел красноватым. Это делало его похожим на детсадовца. – А, – лениво отозвался он. – В дисконтном магазине не было детской одежды. – Что… Что такое дисконтный магазин? – решил уточнить Коко. – Не знаю, – пожал плечами Инупи. – Типа что-то дешёвое. И, видимо, только для взрослых. Коко посмотрел на Инупи. Большая футболка – растянутое горло. Его острое плечо выглядывало наружу – мало того, что горло было растянутым, так ещё и футболка съехала набок. Коко поддался какому-то странному порыву – обнял Инупи, уткнувшись лицом в его плечо. Губы – прямо на косточке. Формально, - подумал Коко, – это не поцелуй. Инупи обнял его в ответ. – Да, дурацкая там одежда, – пробормотал Инупи, устраиваясь на кровати и не выпуская Коко из своих объятий. – Смотришься в ней тупо. – Отвянь, – пробормотал Коко ему в плечо, сжимая его крепче. И подумал: не будет больше Инупи одеваться в каком-то там дисконтном магазине, где нет детской одежды. А если он в сторону магазине-стоенника посмотрит, то он… Он… У него есть немного денег… Некоторое количество. Он подумал: Инупи придёт в норму, и я куплю ему нормальную одежду. Я отведу его к парикмахеру. Я сделаю что-нибудь. Подарю что-нибудь. Я о нём позабочусь. Я позабочусь об Инупи. *** Они разошлись днём, когда Коко почувствовал голод. Он хотел попросить у Сейшу поесть, но вспомнил эту его футболку, и причёску, и голую комнату. И пошёл обедать к себе. Дома остался рис. Он съел две тарелки, сидя перед телевизором. Ничего интересного не шло – может, ему это казалось. Он смотрел в телевизор пустым взглядом, и он был ему неинтересен. Пережёвывая рис, он оглядывался по сторонам, будто сидел в своём зале впервые. Зал был чужим. Ему показалось, что много всего поменялось, что сам он изменился. У противоположной стены – алтарь. На нём стояла тёмно-зелёная, плохо раскрашенная дарума. Дарума. Он подумал о ней и Новом годе, сидя посреди зала – зала в доме, равнодушного к его боли и его горю. Как горько было, когда он смотрел на Инупи; он, наверное, и разозлился от того, что было горько. Тот выл и качался неваляшкой. Неваляшка. Дарума. Новый год, в который Коко было не до Инупи. Новый год, который семья Инуи провела в палате Акане, а Коко – в жалкой попытке её спасти. Коко посмотрел на календарь. Конец февраля. У них в зале стояла его дарума – два одинаковых иероглифа на её подбородке. Коко – не его настоящее имя. Он был так занят, он так уставал, что и думать о даруме забыл. Мама ему тоже ничего не сказала. Странно, подумал он, но, может, это судьба. В храме очень удивились, когда он пришёл её сжигать. Ещё больше удивились, когда он, уже после сезона новогоднего празднования, попросил себе новую. Опять два иероглифа – Коко – не его настоящее имя, но это то, как звал его Инупи. И одно несбывшееся желание на всю жизнь – тот же хрупкий цветок, но пересаженный на другую почву. «Много-много денег, – думал он, пытаясь нарисовать даруме глаз. Получалось криво. Но получалось. – Чтобы я мог позаботиться об Инупи».