Я тебе верю

Антон этого чёрта с голубыми глазами встретил в коридорах университета, в котором, наконец-то, заканчивал обучение в свои двадцать пять. Тот парень, который чёрт, его даже не заметил изначально. Он разглядывал стенды с расписанием курсов, поэтому, пользуясь шансом, Шаст беспардонно пялился. Высокий, видно, совсем подросток — только поступил, либо собирался поступать, это потом он вспомнил, что тот день был днём открытых дверей. Кто-то окликнул паренька, и Шастун вздрогнул вместе с ним, оглядываясь на большого дядьку, явно старше самого Шаста. А парнишка радостно улыбнулся ему и, проходя мимо, чудом не задел его плечом. Это было впервые, чтобы рядом с кем-то Антон не ощущал себя длинной неуклюжей шпалой. Этот паренёк не сказать, что сильно ниже. Проходя мимо Шаста, голубые глаза ужалили всего на секунду, а ему показалось, что прошла вечность, из-за чего он просто выпал из реальности, засмотревшись. Очухался он только когда подростка и след простыл. Антон тогда ничего не понял. Почему он вообще привлёк его внимание? Парень стоял к нему спиной: крепкий, тёмноволосый, в чёрной рубашке, небрежно заправленной под ремень узких скинников, которые очерчивали уж слишком аппетитные ягодицы. Хотя, что за мысли о мужской заднице? Шастун никогда не относил себя к ярым гомофобам, но и никогда не думал, что мужская задница станет казаться ему «аппетитной». Но что поделать, если так оно и есть? Тонкая талия была скрыта за свободной рубашкой, но ремень создавал слишком сильный контраст, из-за относительно высокой посадки. И, вроде бы, ничего, ну вообще ничего такого. Но когда подросток оказался в шаге от Шаста — тот очень даже понял, что вообще-то очень даже. Глаза... Боже, эти голубые, ярко-горящие задорным огоньком — лазурные очи на фоне длинных ресниц и одежды чёрного цвета привели в замешательство, ведь казались чем-то не из этого мира, инородными, чужими. Слишком нереалистичные и невозможные. Но нет же: Антон привык доверять своим глазам. Парень был реальным, живым, из крови и плоти. А, кстати, о плоти. Шастуну безумно захотелось коснуться его и осознать, что он — живое существо, что, прикоснись он к коже, почувствует тепло, что дышит и, вообще, действительно существует. Иначе это мираж — появился и пропал. Эти голубые глаза преследовали не только наяву, но и во сне. Шесть чёртовых месяцев Шаст сходил с ума, не понимая, что с ним происходит. Почему этот мальчишка так засел в его голове? Всё валилось из рук, с учебой было сложно, не говоря уже о работе. Не помогало вообще ничего! Ни алкоголь, тусовки ни, даже, когда-то любимая и самая дорогая девушка, с которой они уже несколько лет живут вместе, а ведь Антон умудрился женить её на себе в надежде, что за реальным счастьем он забудет эти чёртовы глаза. Счастья правда было очень много — не так давно он узнал о её положении. Просто идеальная жизнь. Он любим, любим всем сердцем, и он, вроде бы, тоже любит. Шаст мечтал о сыне. Узи показало мальчика. Ира должна родить очень скоро. А тут опять эти голубые глаза. В этот раз Шаст не упустил шанса. Столкнувшись с парнем в пустом коридоре всё того же института, Антон схватил ничего не понимающего, удивлённо или упорно делающего вид? моргающего парня, и вжал собой в стену. — Привет, — мило улыбнулся он. — П-привет, — всё так же удивлённо ответил подросток, — эм... Что ты делаешь? Может ты отпустишь меня? — Ну уж нет. В этот раз ты не сбежишь, — Антон качает головой, прижимая ладонь к стене рядом с головой парня. Тот косится на его запястье, а после всё-таки возвращает взгляд на горящие зелёные глаза. — В этот раз? — повторяет он, — то есть, ты меня преследуешь? — Нет. — И что ты хочешь от меня? — похлопало ресницами голубоглазое чудо. А действительно? Чего Шастуну от него, собственно, нужно? Ах, если бы он сам знал. Антон свободной рукой задумчево почесал затылок, не отрываясь от ярко-голубой плескающей поверхности, обрамляющей чёрный зрачок. — Познакомимся? — глупо хмыкает Шаст. — Зачем? Отодрать меня хочешь? — не моргнув и глазом интересуется парень. Шастун от удивления отшатывается от него, пряча руки в карманы. А паренёк, скрестив руки на груди, облокачивается о стену, ухмыляясь. — Боишься меня? — сощуривая свои голубые глаза, смотря снизу вверх, интересуется он. Глаза Антон расширяются, его словно парализует. Он просто погружается в океан голубых вод и становится недоступным окружающему миру. Подросток щёлкает его по носу. — Ау, — Шаст коснулся носа, удивлённо моргнув. Он пытался понять, когда этот подросток успел сократить то расстояние между ними, которое создал старший, отойдя? А парень сделал ещё шаг, вынуждая Антона отступить. Тот отступал, пока сам лопатками не упёрся в стену. Взрослый худой высокий парень смотрел на подростка недоумённо. Вновь потерявшись в его глазах, Шастун пропустил момент, когда эти две яркие вспышки оказались прямо перед его лицом. Он смог осознать это лишь тогда, когда парень коснулся его губ своими, заставив шокировано замереть. Смотря на брюнета во все глаза и боясь поверить, что он позволяет парню, мать его, парню, целовать себя. Когда эти пухлые губы коснулись — его ударило током. Каждое прикосновение отдавалось в голове яркой вспышкой, передавая импульсы в живот. Подросток ухмыльнулся в поцелуй, наблюдая, как Антон нервно дышит, а грудь ходит ходуном. Он тыльной стороной ладони легонько коснулся его рёбер, заставив простонать в губы. Шастуна как будто бы парализовали эти пальцы, он дёрнулся, но подросток и не думал отстраняться. Он схватил его бёдра, сильно сжав, продолжая оглаживать чужой язык своим. Губы припухли от лёгких укусов, живот сводило, а парень, словно ощущая происходящее в теле Антона, прижался сильнее, оказываясь в тёплых объятьях. Кто чёрт возьми придумал эти злоебучие звонки?! Ведь именно из-за него парень, грустно вздохнув, отпустил Антона. Звонил телефон Шаста, и он проклял всё и всех, в особенности того, кто посмел остановить это безумие, которое происходило здесь. Парень хмыкнул, склонился к ногам Шастуна, поднимая упавшую сумку, закинул на плечо, развернулся и двинулся прочь. А Антона трясло, ноги подгибались, безумно хотелось догнать мальчишку, запихнуть его в любую попавшуюся под руку, пустую в столь поздний час, аудиторию, и-и-и… А, собственно, что он хотел бы там сделать с ним?! Чёрт! Блять, этот парень, точно делает из него ненормального! Почти завернув в другой коридор, подросток остановился и бросил взгляд через плечо. Он и так чувствовал, что Антон провожет его взглядом. А теперь, поймав эти внимательные заботливые глаза, закусил губу. Ему не хотелось уходить, но пересилив себя, он отвернулся. — Как тебя хоть зовут?! — прокричал Антон, наконец очнувшись. Подросток замер в другом конце коридора, усмехнулся и лишь потом повернул обратно голову. — Арсений Попов, — представился парень и скрылся за углом. Антон обессиленно осел на пол, уткнувшись лицом в ладони. — Что я творю? — прошипел он, откинувшись головой на стену, и закусил губу. Но, плюнув на всё, вернулся мыслями к голубым глазам, которые находись так близко в момент их поцелуя. Настолько, что Антон мог разглядеть невероятный рисунок радужки глаз. Вблизи они оказались ещё более яркими, выедающими, требовательными. Шаст ранее никогда не замечал за собой склонности любоваться парнями. Но всё с этим Арсением было для него не так! Абсолютно всё. Начиная безумно мягкой и нежной кожей, не свойственной мужскому телу, которая так настырно и уверенно касалась его, заканчивая чёртовой округлой и манящей задницей, которую он провожал взглядом, когда подросток удалялся. Да что же это такое? Почему он вообще позволил какому-то мелкому сопляку, а Антон уверен, что парню нет ещё даже восемнадцати, трогать себя, не говоря уже о, сука, блядь, нахуй, поцелуе! Шаста поцеловал парень! Парень! А он не дал ему в нос, и даже не захотел, не подумал об этом. Но хотел притянуть его к себе ближе, схватить под задницу и прижать к стене. А дальше что? — Бля-я-ядь, — прорычал Антон, полностью осознавая произошедшее и с размаху ударяясь затылком о бетонную стену. Из глаз посыпались искры. Он вскинул голову, жмурясь в попытке восстановить зрение. Зазвонил телефон. Как потом оказалось, его жене стало плохо. Её увезли на скорой, и Антон разговаривал, по-прежнему сидя на полу, и только поэтому не упал, когда ему сказала безрезультатно пытающаяся дозвониться до своего горячо любимого мужа, его идеальная, любимая, самая лучшая Ирина, что у неё открылось кровотечение и их сына еле успели спасти. В ту ночь он не сомкнул глаз, в ожидании утра, чтобы рвануть к ней, как только наступит время приёма. Вечером он уже не успевал проведать жену, поэтому, лёжа в их семейном ложе в подаренной на свадьбу родителями жены квартире, он поклялся себе, что больше не станет искать встреч с Арсением, он нужен своей жене и будет рядом. Совесть просто уничтожала, требуя излить душу. Хотелось просто выть волком, сгрызая ткань подушки и подвывая в такт своим безумно мечущимся мыслям. Антон не мог простить себе, что в тот момент, когда его женщине так сильно нужен был он, ему было не до неё с их ребёнком. Все его мысли и желания крутись вокруг подростка, которого он видел дважды в жизни. Он предал её, но, к своему ужасу, понимал: сделал бы это вновь. И, всё же, простить себя было сложно. Арсений не хотел покидать его голову. Он насильно, против воли хозяина, прописался в ней на постоянной основе, заполняя собой всё, до чего мог дотянуться. Глаза, руки, тело, совершенно недетская самоуверенная ухмылка… — Боже… Да сколько можно? — шептал Антон, растирая свои виски. Он проснулся резко, во сне его преследовали голубые глаза, а за последней дверью он, наконец-то, нашёл их обладателя, и только потянулся, чтоб коснуться, как сон истаял под заливистый смех Арсения. А саднящее чувство, которое не покидало его со дня рождения самого желанного сына на свете, просто не давало жить, всё время заставляя ненавидеть всех, начиная с себя. Любимая и самая дорогая когда-то женщина стала безумно раздражать, даже бесить. Ребёнок вызывал грустное понимание неправильности. Антону всё время казалось, что он живёт не своей жизнью, не там он должен быть. Не в этой семье. Не эта женщина должна засыпать рядом, а совершенно другой человек. Но Шаст мог только сжимать зубы и повторять себе раз за разом, что он не может бросить сына. Мысли о том, чтобы оставить эту девушку, больше не казались для него чем-то очень страшным. Скорее правильным. Но он просто не мог так больше. Он закончил учёбу. Работал, изводил себя, заваливая сверхурочно. Хотя в этом не было сильной необходимости. Содержать семью он мог, даже не прикладывая чрезмерных усилий. Но он просто не мог больше находится рядом с ними, не мог находиться в здании, которое ложно называл своим домом. Он изводил себя. Запрещал даже думать об этих голубых глазах. Но всё равно каждый раз вздрагивал, когда ему казалось, что хоть кто-то, хотя бы одной чёрточкой на лице, похож на Арсения. Антон мог бы найти его. Мог бы перевернуть свою жизнь, и сделать себя самым счастливым. Но сын был для него слишком важен, несмотря на то, что он всё чаще старался не находиться дома. Со своим ребёнком он проводил время с радостью. Последняя отрада его жизни, последнее, что приносило ему хоть какое-то понимание того, почему и ради чего он морально уничтожает себя, живя не той жизнью, которой бы хотел, к которой рвалось всё его естество. Шастун просто погряз сам в себе, в постоянных мыслях о том парне, которого впервые встретил уже почти год назад. Этот год был для него хуже кошмара. И, когда он приметил знакомый изгиб фигуры, знакомые сочные ягодицы, просто не мог поверить. Чувства раздирали. Огромное желание вытащить его отсюда и больше не расставаться, граничило в Антоне с желанием бежать как можно дальше и не оборачиваться. Старый приятель, работающий в институте, в котором они обучались в своё время, предложил встретиться, и они пересеклись в ближайшем кафе после пар. Изначально, Антон приметил Арсения у дальней стены стоящим к нему спиной. А после парень сел за столик напротив большой компании и прижал к себе хрупкую блондинку. Но, стоило Арсению положить голову ей на плечо, Антон перестал слушать друга, подскочил с места и рванул к их столику. Вся большая компания резко замолкла, подняв взгляд на парня, который встал позади Арсения, ноздри его гневно раздувались, а спрятанные в карманах свободных джинс руки сжались в кулаки, когда единственный, кто не заметил Антона, продолжил говорить, сидя к нему спиной. — Да, моя радость? — обратился Арсений видимо к своей девушке, но сразу же напрягся, заметив замешательство приятелей. Оглянулся. Замер. Шаст увидел, как парень нервно сглотнул, растерявшись, но быстро взял себя в руки. Антон долго не думал. Он вообще не думал, просто действовал. Его трясло так, словно он делает, что-то незаконное. Из банка деньги выносит, наверное, только в их случае ценностью выступал подросток. Шаст наклонился, схватив Арсения за свободную руку, и дёрнул на себя. — Пошли со мной, — прошипел Антон, не позволяя себе потонуть в пучине бескрайних глаз. Как ни странно, Арсений спорить не стал, не отрывая глаз от мужчины, выпутался из объятий девушки, и встал. — Вещи бери, — приказал Шастун, увидев, что рядом с местом, где сидел Попов лежала знакомая сумка. Тот перекинул её через плечо и кивнул, собираясь следовать за Антоном, когда тот даже и не думал отпускать его руку. — Э-э! Арсюша! В смысле? Стой! Ты куда? Ты что, так меня тут и бросишь? — выпучив глаза, пролепетала блондинка. А парень даже не обернулся, следуя за Антоном. Как они оказались у Арсения дома, Антон помнил смутно. Ввалившись в квартиру, подросток притянул Шаста к себе. А тот наконец-то почувствовал себя живым. И на своём месте. — Эй, мелюзга, — смеётся Шастун, не отрываясь от тёплых саднящих губ Арсения, — тебе хоть восемнадцать то есть? — Мелюзга это твой сын. А я — Арс, — Антон застыл, выпустив парня, и с недоверием уставился на него, — откуда я знаю? — хмыкнул Арсений, вставая в свою любимую позу, скрещивая руки на груди, — а ты думал, почему после того раза больше не видел меня? Антону ничего не оставалось, кроме как просто стоять, глупо хлопая ресницами, и сжимать руки в кулаки. — Как много ты знаешь обо мне? — сжав губы, цедит Шаст. — М-м, — тянет Арсений, склонив голову. Вырез его чёрной, с расстёгнутыми на верхними пуговицами, рубашки так и тянет Антона, заставляет перестать злиться и взбудоражено выдохнуть. Молчание затягивается, и Шаст, не сдержавшись, подаётся вперёд, но в самый последний момент, напрягшись, отшатывается назад, уловив недовольство в голубых глазах. И почему этот мальчишка так легко управляет им? — Бусинка моя, — Антон тяжёлым взглядом смотрит на Арса и даже не пытается поинтересоваться, почему тот его так назвал, не сказать, что ему не понравилось, ему было просто странно. Всё происходящее казалось каким-то сюрреалистичным и глуповато-дебильным кинцом, — ты определись. Шаст лишь вскинул брови. — Либо ты хочешь разговаривать, либо трахаться. — Что? — У Антона случился ступор, — трахаться? С тобой? Я? Но я же не… Арсений откровенно смеётся. Твою же мать, что же ты, сука, Попов, делаешь?! — Да, я же вижу, как сильно ты хочешь взять меня, — проржавшись, уже спокойно говорит Арсений, — у тебя… — парень смотрит на часы, — есть минут пятьдесят, на это. — Пятьдесят минут? — Антон, игнорируя всё остальное, почему-то концентрирует своё внимание на времени, — а что случится потом? — Домой придёт моя мама, — улыбается он, — не хочу, чтобы нас прервали, — он морщится и добавляет, — хорошо, что отца не будет. — Почему? Ты боишься его? — заинтересованно спрашивает Антон. — О, мой отец очень суров, если всё идёт не так, как того желает. И, поверь, нам мало не покажется, если он застанет нас в компрометирующем моменте. Убить не убьёт, но меня из дома выгонит, а тебя просто, м-м-м, порвёт. Он не выносит геев. — Но мы не геи… — теряется Антон, — я женат, — в ступоре продолжает он. — Я знаю, — ухмыляется Арсений, — но тебя это совершенно не останавливает так сильно хотеть меня. Я же знаю, что снюсь тебе. — Блядь. Ты вообще реальный человек? Откуда ты столько знаешь, мать твою за ногу, Попов?! — бормочет Антон. — Человек. Ладно, достал. Поговорить мы может вне дома, пошли, — и Арсений берёт курс на одну из комнат, выходя из гостиной, — иди за мной, — зовёт он Антона уже скрывшись из вида. — Это твоя комната? — зачем-то спрашивает очевидное Шастун, сунув голову в проём двери. Арсений закатывает глаза, отпихивая от стола ногой стул. Он облокачивается бёдрами на столешницу. — Антон, — зовёт. Шастуна дважды звать не нужно, он подрывается с места и за секунду преодолевает расстояние, хватая Арсения за шею, притягивает к себе в безумном поцелуе. Парень стонет ему в губы, лезет под футболку, заставив Антона вздрогнуть, вновь ощущая эти нежные касания на своих рёбрах. — Прости, — оторвавшись, но не отстранившись шепчет Шаст, рывком дёргая рубашку Арсения. Вырванные пуговицы разлетаются по всей комнате, и Антон виновато покрывает поцелуями шею и грудь. — Чёрт, Антон, это была моя любимая рубашка, — откинув голову, произносит парень, и, кусая губы, опирается руками о стол, дабы удержать равновесие, когда Шастун наваливается на него с требовательными поцелуями. — Прости, прости, — касается губами бархатистой кожи, от которых у Арса бегут мурашки, — прости, — вновь касание, но уже ниже, — я куплю тебе несколько новых, — обещает Антон. — Ловлю на слове, — стонет Арсений, подставляя своё тело под нежные губы и требовательные руки, которые с силой сжимают ягодицы, от которой парень больше не может сдержать горячего стона. Но не зря существует закон Мёрфи. — Твою мать! Да вы охуели! Арсений! — отец бросившись на прихреневшего Антона, за волосы оттаскивает его от своего сына, с лёгкостью ставя на колени. Взревев, мужчина стал наносить удары по тощему Шастуну, а тот может увернуться лишь от половины, но и сам всё-таки умудряется нанести пару ударов кулаком в челюсть. — Отец! Прекрати! Не трогай его! — верещит Арсений, где-то на задворках сознания Антона. — Сука, я зачем тебя растил?! Пидор ты хуев! Я же тебя, суку, предупреждал! — меняет свою цель мужчина, надвигаясь на испуганного сына, сидящего на столе. С плеч струится рубашка, в которую пытается запахнуться парень. Мужчину трясёт, он очень зол, подходит и, схватив за многострадальную рубашку, дёргает своего ребёнка со стола на пол, несколько раз со всего размаху врезав кулаком ему в лицо. Боль во всём теле, особенно в рёбрах, становится абсолютно не значимой, когда Антон видит, как мужик бьёт Арсения. Он встаёт, пусть тело и подчиняется но очень херово, хватает его за одежду на спине и дёргает на себя, крича Арсу: — Хватай документы, уходим! Арсению требуется несколько секунд, чтобы просто прийти в себя. С разбитых губ течёт кровь, но он просто сплёвывает на ковёр, и, разогнувшись, стягивает с себя рубашку, хватая валяющуюся рядом футболку, и просто закидывает себе на плечо. Сумка с самым важным в коридоре, он лишь вытаскивает из стола стопку бумаг и, огибая сдерживающего удары Антона, по которому по-прежнему бьёт разъярённый мужчина, несётся в коридор. — Правильно! Вот и проваливай из дома, чёртов ублюдок! Чтобы не смел больше тут показываться! — орёт отец, в след убежавшему сыну. Антон пытается выкрутиться из чужих рук, чтобы бросится за ним, но мужик держит крепко, нанося второй рукой удар за ударом. — Анто-он! — визжит из коридора Арсений, его начинает лихорадочно трясти, когда и через несколько секунд, и через целую минуту тот не следует за ним. Он суёт ноги в кроссовки, схватив свои и Антоновы вещи. Распахивает входную дверь и ждёт, ведь не может он броситься прочь и оставить тут своего, уже давно любимого, парня. Силы начинают покидать, а сознание плыть от очередного удара в голову. Но Шаст упрямо ей крутит, вбивая мысль: «Арсений, мой Арсений, я должен помочь ему, спасти!» — он из последних сил ужом выкручивается из-под мужика на ковре и бросается за убежавшим парнем, а, видя его в дверях, орёт на него. — Ты почему ещё здесь?! — бросает, едва успевая выскочить из квартиры, когда догоняющий его мужик врезается в захлопнувшуюся за Антоном дверь. Шастун хватает Арса за руку и тащит за собой по лестнице. Останавливаются они лишь у соседнего здания. Шастун просто оседает на асфальт, а Арсений, присевший рядом, ставит кроссовки Антона на землю, запихивает бумаги в сумку, опустив её рядом, натягивает на себя футболку, которая до этого так и висела на его плече. Антону плохо, его ведёт, голова кружится, рёбра болят. — Боже… Тошенька, давай в травмпункт, я помогу тебе добраться, — встав на колени перед Шастом, умоляет Арс. Но тот лишь упрямо мотает головой. — Дай мне минуты две, я приду в себя и придумаю, как нам быть дальше, — он поднимает свой замутнённый взгляд на парня, — Арсений… — шепчет, протягивая руку, чтобы убрать прядку тёмных волос. Попова ведёт от столь нежного и аккуратного жеста, дрожь проходит меж лопаток. Парень сглатывает. — Арсений, — уже более уверенно произносит Антон, размазывая кровь на его пухлых губах в попытке стереть, — скажи мне, пожалуйста. Арс покорно ждёт вопроса. — Ты мой мальчик? — наконец спрашивает Антон. У Попова щиплет глаза, он наклоняется к сидящему на асфальте мужчине, и горячо сминает его губы, плотно зажмуривая глаза в попытке удержать непрошеные слёзы. На более глубокий поцелуй нет сил. Но сейчас он и не требуется. Шаст понимает ответ. — Да, твой, — отрывается от губ Арсений, пытаясь отвернуться, чтобы Антон не увидел его слабости. Но мужчина мягко ловит его подбородок и улыбается, но морщится от боли. Собравшись с силами, не без помощи Арса, Антон натягивает кроссовки. Его машина недалеко, но у него явно сотрясение — вести он не может. Шаст быстро перебирает варианты дальнейших событий. Домой нельзя. Нужно в душ, привести себя в порядок. В таком состоянии в отель их не пустят. Антон не видит, но чувствует, когда его мальчик с жалостью на лице и болью в сердце водит еле касающимися движениями по его плечу. — Антон, пожалуйста, давай хотя бы на лавочку сядем. — просит Арс, пытаясь помочь ему встать. Тот встаёт, но его шатает. Арсений помогает дойти до деревянной скамьи и отпускает. Сам бросается поднять их сумки и уже вместе с ними плюхается рядом. Шаст достаёт из кармана телефон, хмыкает, замечая, что и ему досталось — по экрану пролегла большая трещина. Побарабанив пальцами по ноге, он, всё-таки, решает, что они будут делать дальше. Набрав номер, он прикладывает телефон к уху. — Слышь, ты совсем ахренел сегодня, да? — ворчят в трубку вместо приветствия. — Давай ты чуть позже выскажешь, как недоволен мною. А сейчас выручи. Катька дома? Собеседник тут же напрягается, но отвечает. — Нет, она будет только завтра. — Отлично, ты сам дома? — Да, что случилось, Антон? — голос становится напряжённым. — При встрече. Мы будет минут через двадцать. Наверное, — добавляет Антон с сомнением, задумываясь, как быстро в таком состоянии они смогут добраться. — Мы? Но Шаст не отвечает, скидывает звонок и поднимает глаза на притихшего, волнующегося парня. — Так, значит. Пойдём к Позову. — Позов? Тот то Дмитрий? Ну мой препод в… — Да, да. Сейчас это не важно. В общем. Идём к нему, приводим себя в порядок, а после уже я буду думать, как нам дальше жить. — Нам? — с замиранием сердца уточняет Арсений. — Нам, Арсений. Нам. Я. Тебя. Не оставлю, — Антон цедит каждое слово, чтобы оно отпечаталось на подкорке сознания Попова. Шаст берёт его за руку, поднимает запястье к своим губам, и, смотря в глубокие голубые глаза, целует её. Арсений вздрагивает, но понимает, он — самый счастливый. И плевать, что выгнали из дому. Плевать, что он и сам еле сидит, его всего трясёт, а лицо болит от отцовского рукоприкладства. Плевать, что Антон избит и у него явно травмы, хоть бы не были переломаны рёбра. Плевать, что он сходит с ума по этому мужчине уже несколько лет, сошел с ума, когда первый раз случайно увидел его мельком — тот приходил в его школу за сестрой. Какой же это класс был? Арсений уже и не помнит. Он знает о Шастуне всё. Он изучал его, не следил, нет. Вся информация сама текла к нему в руки, как оказалось, у них было слишком много общих знакомых. Как Антон и сказал, вызвав такси, через пол часа они оказываются уже сидящими на кухне у Позова. Димка, увидев давнего друга в таком состоянии, отложил мозгоёбство на потом. Первым делом взялся за медицинскую помощь, благо в своё время проходил какие-то там курсы, Антон за это подкалывал друга, но теперь воочию понял, насколько же был неправ. Быстро оглядев своего ученика, Позов спокойно кивнул, не заметив сильных повреждений, а вот вид друга сразу заставил беспокоиться. Когда приятель, обрабатывающий все его ссадины, проверял рёбра на наличие переломов, тех, к счастью, не обнаружил. Синяки да ссадины вроде были, но более серьёзного — нет. Но он же не врач, чтобы утверждать. — Чёрт, Антон, тебе нужно в больницу, — подытожил Дима. Это Шаст ещё умолчал, как сильно болит его голова, что его тошнит, и он вообще не помнит, как добрался до друга. — Да, Тошенька, пожалуйста, — поддерживает его мельтешащий за спиной своего преподавателя Арсений. Позов поднимает бровь на такое обращение, но помалкивает. — Нет. Я сказал нет. Всё будет хорошо. Слышишь? — требовательно смотря на Попова произносит Антон. — Слышу. — нехотя отзывается младший. — Вот и отлично. К нему ты больше не вернёшься, — всё так же смотря Арсу в глаза, продолжает Шаст. — Так, мне кто-то расскажет, что случилось после того как вы свалили из кафе, бросив меня там? Кто вас избил?! — Видимо у Позова кончилось терпение. — Мой отец, — не разборчиво, себе под нос, буркнул Попов. — Чего? Почему? — округлив глаза, интересует Дима. — Застал, как я собирался трахнуть его сына, — глупо улыбается Антон, наблюдая, как у друга глаза становятся по пять копеек, если не рублей, а щёки Арсения розовеют. — Ты, прости, что собирался сделать? — шок дело серьёзное. Он парализует мозг, не давая осознать происходящее. — Ты слышал, — ворчит Антон, отворачиваясь. — Ты ебанутый? — интересуется Дима. — Ебанутым я был тогда, когда решил отказаться от него. И, сука, ради чего?! — схватился за голову Шастун. Дима окончательно теряет линию мысли своего друга. — Прости меня, — шепчет Арсений, подходя к стульям, на которых сидят парни. Он опустился рядом, оказавшись лицом у колена Антона, и прижавшись щекой к его ноге, грустно вздохнул. — Не начинай. Всё в порядке. Я разберусь. Обещает Антон, а Арсений почему-то ему искренне верит. Верит, что Антон купит ему новые рубашки. Верит, что Антон никогда его не оставит, верит, что дальше они будут счастливы друг с другом. Но также верит, что Антон любит сына, и в дальнейшим заберёт мальчишку жить к себе. К ним. В ту квартиру, которую они вдвоём приобретут в ипотеку. А когда его сын пойдёт в садик, Арсений, который сидел с ребёнком в большей степени, не считая няни, тоже начнёт подрабатывать, чтобы помогать своему дорогому Антону содержать его любимых мужчин. Ведь он правда же не обманет? Не предаст? Не бросит? Очень хочется на это надеяться… Хотя, жену же он бросил. Чем же ты, Арсений, лучше неё? Почему думаешь, что его любовь к тебе навсегда? Почему веришь ему: когда он целует, когда чувствуешь как дрожит его тело в твоих руках? Почему веришь ему, когда он говорит, а в его голосе звучит такая уверенность? Ведь жене он тоже обещал…