♤
26 февраля 2022 г., 08:34
За окном мелькают грязные машины и столь же грязные домишки. Холодное стекло противно визжит под скользкими пальцами, которые рисуют по влаге причудливые узоры. Похоже, кому-то совсем не нравится звук. Я чуть оборачиваюсь через плечо и вижу сутулого старичка, что смотрит на меня с плохо скрываемой ненавистью.
Отлично. Завтрак на сегодня у меня есть. Я выпиваю его энергии злости, и дышать становится легче, а незнакомый дедулька еще глубже ссутуливается. Так тебе и надо, нечего распускать во все стороны эмоциональные нюни. Маршрутка резко тормозит, и по всему салону прокатывается вихрь возмущения. Ух ты, это уже целый пир!
А я еще расстроилась, что мать моя всю энергию с утра высосала. По идее, ей должно было хватить ее нового мужа, но судя по его желтушному лицу, протянет он с этой чертовой черной вдовой еще только года три. По крайней мере на похоронах много эмоций, есть чем поживиться.
Не знаю, осознает ли моя мать, что она такое. Я поняла с детства, что со мной что-то не так. Чувствовала эмоции окружающих. Долгое время мне не нужно было от них ничего, своего хватало, но постепенно… сил оставалось все меньше. Врожденное малокровие не оставляет надежд на улучшение. Может, и мать выпивала меня. В любом случае, выбора у меня нет, приходится брать то, чем людишки так небрежно разбрасываться. Мне жаль их, они сами не понимают, как нужно жить. Я тоже не знаю… Никто, наверное, не знает этот странный ритм бытия.
О, моя остановка! Тьфу, дождь от ветра забирается прямо под капюшон. Как же галимо! Хочу куда-то уехать, лишь бы не здесь. Не с этими монстрами из сказок…
Со школой мне не сильно повезло. Вампиров у нас многовато, особенно среди учителей. У этих тварей не к чему присосаться, а стоит зазеваться, как тебя саму выпьют без зазрения совести. Знают ли они о себе или действуют чисто на инстинктах? Ничего ведь не изменится от ответов…
Оборотни тоже бродят по коридорам этой школы. Почему оборотни? Да поглядите на нее, на эту Милку! Вся такая разодетая, в стразах, глазками стреляет. Кажется, сияет изнутри, а копнешь чуть глубже, так такая гниль. Вывернуть бы ее наизнанку и показать всем. Никто бы ей больше так не улыбался.
Вероятнее всего вы встретите зомби в этих стенах, узнав их по потухшим глазам и слабой энергетике. Их выпили почти до конца, оставив только крохи для поддержания жизни и базовых функций.
Кто выпил? Не знаю. Родители, учителя, друзья, вся школа… Иногда, мне кажется, сам город — огромный вампир, который высасывает из тебя всю надежду дырами в асфальте, разбитыми стеклами, вонючим смогом и мерзкой ментальной жевачкой с экранов телевизоров, взятых на деньги в кредит у оборотней в деловых костюмах. Надежда если и когда-то была, то давно растворилась в людской суете.
— Ребята, поприветствуйте новую ученицу! Представься, дорогая, — Инна Васильевна, наверное, единственный человек, из которого мне не хочется выпивать. Уж слишком у нее яркие энергии, от них немного воротит. Да и не кажется, что ей особенно плохо от моих попыток вампиризма. А Милка напряглась, видно, завидует.
Я поднимаю голову и посмотрю на новоприбывшую. Блин, что за чудик?! Черные вьющиеся волосы до поясницы и столь же черные, чуть раскосые глаза. Явно не русская… Черты какие-то странные, мутные. Не могу зацепиться. Одета небрежно, в старую школьную форму, нет серёжек, нет заколок, нет ничего, что могло бы определить ее видовую принадлежность. Только на запястье мелькнули странные символы, когда она поправила выбившуюся прядь. Она представилась и прошлась на свое место где-то позади.
Вновь опустив голову на парту, я прислушиваюсь к энергопотокам из-за спины. Странно, будто ничего не изменилось, не чувствую новой энергии. Я выделяю немного своей, сформировав в щуп, и направляю к ней. Вдруг он сталкивается с чем-то плотным, что не может пробить. Я толкаюсь сильнее и чуть не вскрикиваю, когда что-то горячее и жгучее течет прямо в мое поле. Оборачиваюсь и смотрю на новенькую. Та бросила на меня заинтересованный взгляд и как-то странно усмехнулась. В голове становится как-то мутно и густо, словно мысли смешались в комковатую манную кашу, а в глазах темнеет. Последнее, что помню, это как мой лоб звонко стукается о парту.
***
— Ну что, очнулась? — риторически спросила Софья Владимировна. Киваю головой и приподнимаюсь на койке. Фу, ненавижу запахи лекарств, с детства терпеть не могу, они всю жизнь меня преследуют. Хочется исчезнуть отсюда, провалиться. — Опять не доедаешь? — все также с укором/риторически спрашивает школьная медсестра. Да какое тебе дело? Перестань играть в участие. — С твоим-то малокровием и не есть… — Владимировна качает головой. — Эх… Иди-ка ты домой, все равно планктоном прикидываешься на уроках. Э-э-э, нет, домой к своей маман и унылому отчиму не хочу. Но Софья права, на уроках от меня мало толку, энергии иногда даже на то, чтобы голову поднять не хватает, максимум, что можно вытянуть из учеников, так это скуку и желание поскорее смотаться. Пойду, поброжу… Но усилившийся ливень меняет мои планы. Не хочу мокнуть, потом буду сопеть несколько недель, да и мама будет капать на мозги. В класс возвращаться тоже не хочу: там эта, новенькая. Как ее зовут? Не помню… все мысли о ней какие-то мутные, сама она вся мутная, размытая, словно отражение в запотевшем зеркале. Истерически звенит звонок на перемену, заставляя меня подскочить на месте. Люди, зомби и оборотни толпой вываливаются из классов, шумно галдя и перешептываясь. Хочу к ним, чтобы насытиться, и в то же время подальше от них, чтобы не нюхать их гнилое нутро… — Привет, — глубокий незнакомый голос чуть с хрипотцой заставляет меня вздрогнуть. Оборачиваюсь: новенькая. — Как ты себя чувствуешь? — опять эта странная усмешка, на всем лице выделяется только она. — Нормально, — бурчу в ответ, чуть втягивая голову в плечи. Ее энергетика неприятно душит, словно застрял между стеной и огромным надувным шаром, раздутым во всю комнату. Черноволосая подходит ближе, опирается рукой о стену позади меня и смотрит в глаза. Надо же, она ниже меня ростом. Глаза такие черные, пронзительные, обжигающие… — Не напрягай себя так, это вредно. Особенно тебе… — снова эта мерзкая усмешка. — Ладно, удачи на следующем уроке. Меня, кстати, Айлин зовут, если ты не запомнила. — Саша… — почему-то отвечаю я. Айлин улыбается почти искренне и идет обратно в класс. У нее даже запаха нет, ничего нет… Что она такое? И ведь даже не объяснишь всем этим обормотам, что шепчутся о моем обмороке за глаза, что это случилось по вине новенькой. Что? Это она отвела полумертвую меня к медсестре? Неудивительно, что я почти два урока провалялась. Благо, остался всего один и… опять домой. Ну не шляться же под дождем.***
Жизнь стала почти невыносимой. Каждый день я старалась выпивать почти все соки из людей в автобусе, но получалось плохо, энергия не текла. В школе тоже не было толку. Поле Айлин заполняло всю комнату, как раздутый пластичный шар, будто обволакивая всех учеников и изолируя их от меня. Теперь это даже на их поведении сказывалось, будто все разом осознали, что я другая, чужая. Игорь подставил мне подножку, и я рухнула лицом о парту. Вот сучонок! Это уже в средней школе делать перестают, но этот дебил такое даже в одиннадцатом классе не перерос. Кровь из носа залила низ лица и запачкала воротник посеревшей рубашки. От притворно сочувствующих глаз Софьи Владимировны меня воротит, ведь знаю, что все игра. Ну что ты пялишься? Иди, звони моей маман, чтоб забрала. Только толку от этого. Все равно завтра повторится тоже самое. Если не Игорь, то Серега, если не Серега, то Милка скажет какую-нибудь дрянь. Они все словно с цепи сорвались. Хреново мне, сил опять нет. Тихонько выскальзываю из комнаты медсестры и почти ползу в женскую уборную. Опять какую-то дурь помадой на зеркале написали. Не знают что ли, что уборщицы моют стекла теми же тряпками, что и унитазы. Сажусь в кабинке на крышку белого трона и упираюсь лбом в ладони. Вот теперь меня реально воротит. Надо было выпить чай с сахаром перед школой, тогда бы продержалась. Чьи-то шаги рядом с моей кабинкой настораживают. Не люблю, когда меня видят настолько слабой, тычут пальцем, будто я раненый зверь. Маленькие черные туфельки, знакомые. Пробковая подошва, как-то странно… Вдруг дверь распахивается и на меня смотрят те два черных глаза. — Что надо?! — звучит грубо, но в тему. — Плохо тебе, — спрашивает, нет, утверждает она без тени сочувствия. Да, отвечаю глазами. — А остальным, с кого ты пьешь, думаешь не плохо? Они заслужили свою энергию, ты берешь не свое, воруешь. За воровство, между прочим, конечности отрубали в прошлом. Вот и я у тебя кое-что отрубила, — она гнусно усмехается, а мне хочется ее придушить, только сил руки сжать на ее тонкой шее мне не хватит. — Че за муть ты несешь? — равнодушно спрашиваю я. А мне на что жить? Они сами бросают якоря для моих щупов, то злятся, то завидуют, то думают о всякой дури. Если ты одна такая умная, что не учишь всех защищаться от мне подобных? Почему натравливаешь их против меня? Может быть, если бы я умела защищаться и сохранять свое, никто бы не страдал о меня. В глазах невольно щиплет, хочется уйти отсюда, но так душно от нее, что деваться некуда. Она бросает на меня презрительный взгляд и уходит, чуть надавливая на последок энергетикой. Вот тварь! От бессилия скатываюсь на пол и закрываю глаза.***
Пахнет совсем не туалетом, но все равно чем-то неприятным и потным. Это склад спортинвентаря. И как я тут оказалась? Чья-то рука ползет по бедру под юбкой и зацепляет кончик трусов, другая лапает грудь сквозь майку. Игорь… Чтоб ты сдох! А хрен с ним, мне все равно деваться некуда. И дотащил главное, не постеснялся. — Да расстегни ты ей, я хочу посмотреть! — голос Сереги со стороны, только какой-то механический. Приоткрываю глаза и вижу Милку с телефоном. Еще одна сучиха, снимает меня и транслирует. Хватаю руку Игоря, что опасно тянет за ворот рубашки, и получаю за это по лицу. — Пусти, ублюдок, — слабо возмущаюсь и пытаюсь вырваться. Он только ржет и лапает меня за грудь. И что он там нашел, у меня же сквозь них все ребра пересчитать можно? А Милка, сучка, хихикает и продолжает снимать, Серега тоже ржет через динамики телефона. — Пусти! — почти кричу я. Игорь наседает, чуть придавливая меня коленом к грязному мату. С губ срывается болезненный стон. — Гля, а ей нравится, — гогочет Серега. — Нет, пожалуйста, — мне уже не хочется сопротивляться. Плакать перед ними тоже не хочется, но сил нет сдерживаться. Рука пробирается за резинку трусов и… — Что вы делаете? — холодный голос Айлин из дверного проема. — А тебе что? — хмыкает Милка, убирая телефон. — А то, что здесь сейчас будет директор, а с ним и участковый. Составит протокол и вас троих колонию для несовершеннолетних за изнасилование, — она снова мерзко усмехается, но что-то в этой усмешке есть спасительное. Игорь нервно сглатывает, Милка тоже чуть меняется в лице, но не подает виду. — Тебе и ей никто не поверит, — говорит она. — Да и мой папа… — Все знают, что депутатский значок твоего папаши на соплях держится, так что захлопни варежку, — Айлин подходит к ним ближе, смотрит сначала Милке, потом Игорю в глаза. Те сразу как-то сжимаются, словно к их коже прижали раскаленный металл. — К тому же есть запись с камер видео наблюдения. — Каких камер? — вскрикивает Милка. — Вот этих, — Айлин достает свой телефон и показывает видео, где я распластана на мате, а Игорь меня лапает, слышны смешки Милки, точная копия того, что снимала эта дура. — Как?! — взвизгнула та, а Игорь сделал выпад, чтоб выхватить телефон, но черноглазая лишь бьет его коленом в пах. Тот хнычет и падает на колени. — Если не хотите, чтоб вам на голову свалились беды, держитесь от нее и от меня подальше. А лучше вообще никого не трогайте. Я всегда найду, чем вас урыть, — усмешке Айлин я почти рада. — А теперь брысь с моих глаз. Милка хватает своего хахаля, и они улепетывают, сверкая пятками. Айлин садится рядом с моим безвольно распластанным телом и наклоняется к уху. — Не волнуйся, я тебя сама трахну, — от ее шепота по телу пробегают жгучие мурашки.***
Игорь долгое время не ходил в школу, а когда вернулся, то прятал руки в кармане толстовки, хотя обычно носил рубашки с коротким рукавом. Только мельком я заметила мерзкие пузырьки волдырей и красную сыпь на его запястьях. Милка тоже пришла пару дней спустя с синяком на скуле и разбитой губой. Серега не появлялся неделю, пришел в очках с такими толстыми стеклами, что его глазам позавидовали бы самые трэшовые анимешки. Все дразнили его четырехглазиком, все, кроме меня. И Айлин. Она с равнодушием относилась ко всем придурям одноклассников, но, похоже, не позволяла и взглянуть в свою сторону криво. На обидчика сразу валились кучи проблем: то училка на тебе сорвется, то в доме неполадки, то подскользнешься на ровном месте. И все понимали, что у этих не связанных между собой мелких, но неприятных явлений один корень. Все понимали, и держались в стороне. От нее и от меня. Из головы никак не выходили ее слова, тело каждый раз пробирала дрожь, стоило лишь вспомнить ее горячее дыхание на моей холодной шее. Я старалась не оставаться с ней наедине. И все-же мне не давала покоя одна мысль: откуда у меня силы ходить в школу и вообще ходить? В автобусе я не пила ни у кого, в школе все еще действовало поле Айлин, а дома… мама как-то поутихла, перестала меня замечать. Хорошо… Нет, плохо. Айлин на меня смотрит. Очень внимательно, почти дырку во мне прожгла своими глазищами. Я нахожу в себе силы посмотреть на нее в ответ и к своему удивлению впервые четко рассматриваю ее лицо. Широкие скулы, тонкие губы и какие-то мелкие, но хищные передние зубы, когда она усмехается. А глаза неизменно большие, черные с густыми ресницами. Наверное, есть что-то в ней татарское… или цыганское, трудно сказать. — Девочки, раз вы так интересны друг другу, то почему бы вам вместе не поработать над этим проектом? — чтоб тебя, Инна Васильевна, если упрешься в какую-то идею, то не отворотишь. А Айлин похоже довольна и согласно закивала в ответ. Я кисло улыбаюсь, понимая, что не смогу отвертеться. Последний звонок прозвенел для меня, как предвещение казни. Торопливо собираю вещи в рюкзак и пытаюсь выскользнуть из класса, но она преграждает путь. — Поехали ко мне, у меня все одна остановка метро. — М-может в школе закончим… — неуверенно предлагаю я. — У меня дома интернет быстрее, чем в компьютерном классе, — она гнусно усмехается. В метро никто не обращает на нас внимания. Мои внутренние терзания видит только она, и это ее явно забавляет. Айлин тянется к моему уху и шепчет своим глубоким голосом с хрипотцой: — Я ведь кое-что тебе обещала. Нервно сглатываю вязкую слюну и напрягаюсь. От ее горячего дыхания на кромке моего уха в животе становится тепло, а промежности как-то неуютно, словно там чего-то не хватает. Айлин берет меня за руку и проводит большим пальцем от костяшек пальцев вверх до запястья. Мне страшно, но я хочу еще… Но в доме ничего не происходит. Мама Айлин, невысокая радушная женщина с еще более раскосыми глазами, встречает нас, усаживает есть самсу и пить чай из стаканов странной формы. Вкусно, на таких харчах и растолстеть можно. Но Айлин даже на меня не смотрит. Комната оказалась шикарнее, чем на страницах журналов для подростковых девочек: огромная кровать с бархатным покрывалом и белоснежными простынями, широкий и пушистый ковер с кучкой напольных подушек, зеленое кресло с пуговками, обернутыми в такую же ткань, и изогнутыми ножками. Всегда любила такую мебель, уютную и под старину. Только удивляли пучки каких-то трав, подвешенных на портьерах, свисавших с полок, уставленных странными книгами с нечитаемыми названиями, и множество жеодов и кристаллов разных цветов и форм. Мы занимаемся проектом полчаса, всю работу проделала почти она, а мне оставляла самые простые задания. Потом за оставшийся час заканчиваем всю домашку. Не понимаю, зачем весь этот фарс. Чуть касаюсь мизинцем мизинца ее руки, но она тут же отводит и стучит пальцами по клавиатуре. Почему? Ведь час назад ты смотрела только на меня, а теперь пялишься в монитор и читаешь про микросхемы Intel, как будто это имеет какой-то смысл. — Ну все… на сегодня мы закончили. Презентация у меня на флешке и в облаке, ссылку на скачивание я тебе послала. Думаю, Инна Васильевна будет довольна, — она поднимается, словно для того, чтобы меня проводить. Я сухо киваю, тоже встаю и плетусь к выходу их комнаты. Берусь за ручку и… — Стой, — гремит ее голос, пусть он не громче обычного разговора. — Я не они. Если хочешь, оставайся, но ты знаешь, чем это закончится. Я знаю… и не знаю. Мне страшно и безумно любопытно. Я хочу ее и я боюсь ее. Мне кажется, в ее власти меня убить, раздавить как комара, что прилип к мухобойке не стене. Но сейчас мне даже завидно этому комару. Ему не нужно делать этот выбор. — Если уйдешь, то сюда не вернешься. Я оставлю тебя в покое, как ты и хотела. Останешься, узнаешь то, во что никогда бы поверила на словах, — мне достаточно было первого предложения. Я оборачиваюсь, закрывая за собой дверь, роняю портфель рядом и начинаю расстегивать блузку. Айлин рассмеялась. — Не так быстро, — она берет меня за руку и усаживает на кровать. — Не бойся, в комнату никто не зайдет. Мне нужна минутка, а потом можешь раздеваться и ложиться на спину на кровать. Она выходит из комнаты, а я жду. Молчу, сидя, уперевшись взглядом в свои сухие коленки, и жду. Искренне не понимаю, что она во мне нашла… Дверь открывается, и входит Айлин в замечательном тонком белье из черного шелка под полупрозрачной комбинацией. — Раздевайся, — приказывает она. Я покорно снимаю блузку, стягиваю колготки под юбкой, мелко подрагивая от волнения. Она такая красивая. Не как модели на обложках, слишком низковатая, слишком округлые бедра и большая грудь. Но все равно, мне хочется касаться ее кожи, целовать ее тонкие губы, смотреть в глубокие черные глаза. Скинув юбку, я остаюсь в одних хлопчатобумажных белых трусиках и потертом розовом лифчике не из комплекта. Мне стыдно, ведь я не знала, что сегодня будет мой первый раз. А что, если ей противно смотреть на мои выпирающие кости из-под кожи? Бледную, почти серую кожу. Что, если ей не нравятся мои редкие волосы почти мышиного цвета? Что, если она просто решила посмеяться надо мной? Как они… Айлин подходит ближе и подносит к моему лицу черный шарф из непрозрачной ткани. Она завязывает мои глаза и толкает на кровать. Стягивает мои трусики и поднимает лифчик высвобождая мои почти несуществующие груди. Я дрожу, мне страшно и стыдно, но промежность решила за меня, обильно истекая вязкой влагой. Ее горячие губы на моих, почти раскаленная рука на низе живота. Выгибаюсь, словно приглашая ее вниз, но ей сейчас все равно не до этого. Она гладит меня по бедру, другая рука зажимает между пальцами сосок. Я жалобно хнычу, ведь мне хочется главного. Она целует меня в шею, щекочет ловкими пальцами внутреннюю поверхность бедра, тискает грудь. Да, она нашла ее и умудрилась сжать. Приятно, хочу еще… между ног слишком горячо и влажно, чтобы терпеть так долго. Вдруг в меня что-то входит, прямо между набухших нижних губ. Глубоко… и тесно. Рот открывается в немом стоне, я выгибаюсь, чуть раздвигая колени, приглашая глубже в себя. Хочу еще! Это что-то начинает двигаться и пульсировать. Мне хорошо, но очень горячо, словно что-то зажглось внутри меня. Оно ускорилось, задевая самые чувствительные места, заставляя меня жалобно всхлипывать и постанывать. Вдруг резко входит глубже, почти проталкиваясь до самой матки. Я не понимаю, слишком тесно и горячо. Хочу сорвать повязку, но не могу. Какая-то сила держит меня, словно прижимая к кровати. Вдруг осознаю, что больше не чувствую на себе рук Айлин. Мне страшно, теперь по настоящему. Чего я ожидала?.. Мною опять играют. И будут вечно играть… Вдруг оно толкнулось глубже, словно пронзая меня насквозь и разлилось расплавленным металлом по моим венам и каналам. Вскрикиваю от боли, которая неожиданно перерастает острое наслаждение, потом плавно перетекает в наполненность и ощущение силы. Мне легче дышать, тело больше не придавливает к земле неподъемная тяжесть. Что-то вошло в меня и стало моей частью. Я раскрылась, как цветок лотоса, и взошла, словно рассветное солнце. Я слышу стройный ритм, биение сердца этого мира. Меня много, достаточно, чтобы ходить, подняв голову и не собирать чужие крохи сил. Я хочу творить… Я хочу сотворять и вытворять. Рывком стягиваю повязку с лица и смотрю меж своих ног. Ничего… только пятнышко моих соков на простыне. Удовлетворенный вздох со стороны кресла неподалеку от кровати извещает меня о присутствии Айлин, что сидит поджав под себя ноги по турецки и сложив пальцы в незнакомый знак. Ее глаза затянуты поволокой, словно она только проснулась или вышла из транса. Она довольно ухмыляется и торжественно-шутливо произносит: — Добро пожаловать в ковен…
