Твой характер, Николка, наказания хуже!

В кабинете доктора Алексея Турбина с некоторых пор не бывает домашних, пусть комната эта большая, просторная, пусть в ней любимых Николкиных книг не меньше, чем в маленькой библиотеке Турбиных, пусть Елена Васильевна всей душой любит вид на каменную церквушку, красиво перекрываемую веткой сирени, видную лишь из окон сурового кабинета, пусть в нем стоит огромная каменная печь, у которой так любит греться старый усталый друг детства, приходящий со службы всегда к Турбиным, пусть никогда тишина не слышна в кабинете, насколько бы прочны не были стены, разделяющие скромно убранные комнаты, пусть, выходя из кабинета, Алексей был так же мягок и равнодушно добр, одаривая родных своей тихой улыбкой, не сползающей с его лица до первых слов Мышлаевского за столом, как и прежде, — заходить теперь никому не велено и более не положено. Запрета этого давно ожидали, о его надобности знали, однако никто не подозревал возможность значительной перемены, в минуту произошедшей с Алексеем и его рабочим кабинетом, как только объявил он о своей просьбе «не входить». И вот как она проявлялась: напряженность в полдневные часы около той части коридора, в которой находилась дверь в комнату Алеши, нарастала до таких приделов, что, проходя мимо нее, вздрагивая от отчаянного визга трезвонящего телефона, кажется, не умолкающего ни на секунду, слыша громкий голос раздраженного доктора, жильцам квартиры казалось, что если б не находился кабинет в их родном доме, дверь в него украшала бы надпись «без доклада не входить», а сам Алексей Васильевич (ежели бы Николка или Елена Васильевна захотели потревожить покой брата привычными: «чай остывает, Алеша», «второй час уже, заработался, братец, надо бы и отдохнуть») принял бы роль Кальсонера с выбритой до блеска головой и в ответ на ласковые слова родных стал бы проговаривать сквозь зубы: «Вы что же, дорогие мои, настолько не развиты, что не понимаете значения самых простых служебных надписей?». Далее, хлопая дверью, проходил бы наш Алеша в свой рабочий уголок и, съежившись, строчил бы отчеты, доклады, — будь его воля — доносы.

***

В тот момент, когда Николка приблизился к кабинету брата, чтобы по своей наивности или же из-за юношеского упорства отвлечь его от работы, которую юный Турбин считал недостаточно веской причиной нарушения обеденного часа, дверь с надписью: "Доктор А. В. Турбин. Венерические болезни и сифилис. 606 — 914. Прием с 2-х до 6-ти." И с поправкой: "С 3-х до 7-ми", распахнулась. Из нее вышел, но вернее будет сказать, вылетел какой-то полный, важный, надутый господин. И сразу после что-то закряхтел, забормотал, закашлял, а потом побежал, побежал вдоль по бесконечному коридору, да настолько, скажу вам, проворно и быстро (настолько смешно и неловко) насколько ему позволяло его солидное положение. Другими словами, он, размахивая палкой, не бежал, а очень скоро перебирал своими толстенькими короткими ногами по деревянному и не менее скрипучему, чем дверь докторского кабинета, паркету, создавая иллюзию бега. И Слава Богу! за трескучими скрипами двери и паркета этот полный торопившийся господин, такой обескураженный и раздосадованный, не услышал юного Турбина, рассмеявшегося ему вслед. И Слава Богу! причина, по которой не услышал Николку важный человек, готовый в любой другой момент с удовольствием сделать скандал, наполовину заключалась в том, что звонкий мальчишеский смех не мог заглушить чувственную ругань Алексея Васильевича, отчетливо слышную даже после того, как несчастная дверь с грохотом захлопнулась за надутым господином со смешной тросточкой. — Черт знает что! — последнее, что произнес голос за дверью, но тут же затрезвонил телефон, задребезжала пластмассовая трубка на металических держателях, и вновь послышалась брань, только теперь не такая громкая, как несколько секунд назад, а даже, если можно, спокойная, Турбин ей будто бы отвечал на такой пустяковый вопросы, как: «В который час к вам придет N?». И Николай, прижавшийся к стене еще тогда, когда полный господин, сам того не замечая, стеснил его в узком коридоре, тяжело вздохнул. «Как давно Алеша за самое безобидное, самое пустяковое слово тянул его за уши?» — задался вопросом Турбин, но только лишь покачал своей светлой головой и, вновь улыбнувшись, постучал в «страшную дверь с таинственной надписью», как ее обозвали тысячи таких же надутых господ, приходивших к Алексею, как и тот вылетевший из кабинета пулей. Не желая ждать ответа, Николай попытался тихонечко отворить ее, чтобы более, чем своим приходом, не тревожить брата, но решившей на своих петельках сыграть симфонию двери не хотелось помогать ему. — Алеш, можно? — робко произнес Николай, стыдясь оглушительного скрипа. «О! уж очень нужно было тишине посетить этот злосчастный кабинет именно сейчас, когда дверь с таким же неприятным звуком, с каким она открывалась, начала закрываться!»— сгорая от стыда, досадовал про себя Николка, но абсолютная тишина наступила, не заставив себя безумно долго ждать, и теперь стоять в кабинете в таком положении, в каком находился юный Турбин, стало совершенно невозможно: стены ли давили, взгляд ли Алексея так губительно действовал на гостя? однако Николка почувствовал, что время еще немного помучит его, защекотав до полусмерти секундами, подогрев кровь минутами, и все разрешится. Разрешится словом доктора. А покамест оставалось ему все так же неловко стоять, принимая на себя роль в чем-то сильно провинившегося человека, пришедшего заглаживать в этот кабинет свою вину. Но отчасти ведь так все и было. Пробраться сюда в обозначенные часы, пусть и постучавшись, негласно принято было считать в доме преступлением. Но то, что никто ранее не совершал его, словно действительно, под страхом тяжкого наказания, усиливало любопытство Николая, провоцируя мальчишку нарушить правило. Да, странно было ему, что ни Мышлаевский не нарушал покоя друга, ни Елена Васильевна не тревожила брата… Но от этих мыслей он был быстро отвлечен, — на столе доктора Турбина, обдумавшего в это время, как быть ему с пленным, зазвенел телефон. Не отводя своего сверкающего взгляда от Николкиных глаз, Алексей машинально поднял трубку и начал говорить: — Да, доктор Турбин слушает… Да, да… Неужели?! Сию минуту! — вдруг переменилось лицо Турбина и руки его начали быстро шарить по столу в поисках бумаги и пера, голос стал сосредоточеннее, серьезней, однако Алексей Васильевич не забыл о Николке, — он заметно одобрительно кивнул ему, в знак разрешениях оставаться в кабинете, но для смутившегося юного Турбина, никогда не видевшего на лице своего брата такую важную серьезность, этот кивок означал прямую команду — «вольно», так что доктор действительно удивился, замечая, как после его кивка Николай заметно расслабил все мышцы, и даже чуть сгорбился. Но вскоре Алексею Васильевичу, стало совсем не до братца, и Николай, осознав это, тихонечко зашагал по комнате, стараясь сливаться со стенами, осматривая, будто впервые, кабинет своего ученого брата. Он, как оказалось, изменился кардинально. Николай глядел на стены в больших листах синей кальки, на диван и две тумбочки под крахмальными не смятыми чехлами, видно было, что на них никто не садился весь прошлый месяц. Он пробегался глазами и по маленьким предметам, замечая запылённый графин, стоящий на невысокой старой тумбе с жёлтыми пятнами, въевшимися в дерево, из которого, видимо, не часто пили воду, оценивал изображение на криво повешенной картине, — нарисованную молодую женщину с кистью винограда в руках, — и думал что, должно быть, редко кто глядел на нее. На рабочем столе Турбина лежали вперемешку бумаги, можно было точно разглядеть старые номера газет, три записные книжки, анатомические зарисовки, набор чертежных карандашей. Стояли тут же стеклянная чашечка с конфетками, ненавистный телефон со стертыми до белого металла цифрами на дисках, и пепельница полная окурков. Все говорило, что за столом этим работал день и ночь, без сна, невзирая на табличку, повешенную специально для полных господ, Алексей Турбин, и глядя на все это, Николка, не без смущения предполагал, что, может быть, он первый человек, пришедший сюда с пустяком, с разговором. — Что ж, будем надеяться!… И не говорите!… Да, да… еще раз прошу прощения, до свидания! — закончил Турбин свой разговор, отнявший у него и его гостя добрых десять минут. — Так… — через некоторое время задумчиво произнес Алексей, на несколько секунд забывший к чему была в спешке окончена серьезная беседа, должная продлиться еще минут двадцать, но взгляд его удачно пал на вновь смутившегося Николая, держащего в руках одну из научный книг, никогда не бывавшую в чужих руках, и все прояснилось. — А! Николка! Ты что ж ходишь здесь, как тень отца Гамлета, садись! — усмехнулся Турбин, не без удовольствия наблюдая за тем, как его братец все более и более конфузится, присаживаясь на краешек старого кресла. — Ну-с, рассказывай, болит что, или ты с пустяками? — Я? — растерялся Николай. — Я… обедать позвать хотел. — Врешь, — продолжал улыбаться доктор, пристально глядя в глаза юного Турбина. — Верно, вру! Но ты, Алеша, пойми… — не выдержав взгляда своего брата, всегда бывшего для Николая невыносимым, проговорился юноша. Однако проговорившемуся договорить не пришлось. Алексей Васильевич, сдвинув брови, скривив губы, и негромко хлопнув ладонью по столу, прервал начавшую смело литься речь брата, предугадывая ее следующее содержание: — Нет, нет, нет! и не начинай этот разговор. И так вон — человек тряпка, а ты тут хочешь, чтобы я себя вдобавок и подлецом считал? Я в эти дела военные, пока есть возможность, не суюсь, и ты не суйся!… — Но всё равно ведь все помрем, если красные город возьмут… А я не дома на кровати в кальсонах погибнуть хочу, а в бою за правое дело, достойно защищая свою честь и честь родины! — Ишь, как заговорил! Честь! Правое дело! Тебя, Николка, не умирать просят, — на войне умереть легко, — тебя воевать просят! — Да, но… — Из твоих таких вот «но» по красным не выстрелишь! а сейчас в армию поступишь, до нужного чина не дослужишься! или ты хочешь носить командирам отряда молочко под выстрелы красноармейцев? Хочешь сменять лакеев и быть сменным лакеем? Нет уж, не позволю! Ты — Турбин! Сиди здесь, смотри за Леной. — Ты здесь сидишь, вот и смотри, а я то что!… — возмутился Николай, и если бы не проклятый телефон, вновь задребезжавший, Турбин бы блеснул силой своей мысли. — Ах так! — разозлился Николка. — Ну значит, действительно, разговор наш окончен! «доктор очень заняты-с!», а я все равно уже записался! — выпалил юный Турбин, собираясь сейчас же покинуть когда-то любимую комнату его родного дома, но Алексей окликнул его: — Погоди, погоди! — безнадёжно улыбнулся доктор, через небольшую паузу договаривая: — Вон, может в последний раз брата видишь, а не поцелуешь на прощанье? С такой новостью тебе сразу надо было мне на шею вешаться от тяжести расставания! — шире заулыбался Алексей Васильевич, подняв разоравшуюся трубку. — Ало!… Греков? ну что там такое!?… Верю, но не понимаю… — заговорил Алексей, все выше и выше приподнимая уголки свих губ, смотря на то, как Николай, все еще хмурый и серьезный, немного постояв и подумав, подошел-таки к нему и, смущаясь, быстро поцеловал в губы. — Значит, твердо решил идти? — тихо спросил Алексей, отодвинув от рта трубку и прикрыв ее своей ладонью, Николка в ответ ему виновато кивнул. — А я все-так попрошу тебя еще раз подумать. Не принимай ты решений с плеча! Сначала человек отрубит, потом человек жалеет. Верно ведь?… Да, да, слушаю вас… Ну!… Ни в коме случае!… — Верно… — шепотом ответил Николка, боясь что его услышит значительное лицо, — но натура! — Натура?! — рассмеялся Алексей, забывая о грозном голосе в телефонной трубке. — Ты говоришь, натура?! Ох, Николка, пока твой характер — наказания хуже, рановато говорить о натуре! — Алексей Васильевич! Алексей Васильевич, мы о Государственных делах, а вы с посторонними! Алексей Васильевич!!! — заорал вдруг телефон, отчего оба Турбина вздрогнули, а затем рассмеялись. — Вы что ж, шутить вздумали!? — Нет, нет, не беспокойтесь! Это так… (Иди уже!) — шепнул доктор Николаю, похлопав его по спине, — Ну что вы, дорогой, все на меня фыркаете?… — продолжил говорить Турбин. — Передайте трубку Грекову, я тут при чем!… Сами плюньте ему в рожу, не для этого я доктором стал… Нет! Не знаю… Ничего не знаю!…