Хризантемы, морфий и раны

Маргарита сонно открыла глаза, чтобы вновь закрыть их из-за солнца, бьющего по зрачкам, и усталости после вчерашнего вечера. Она почувствовала тепло чужих рук в своих волосах, и в разуме, как гром и молния, всплыли вопрос и ответ: вопрос – кто это, ответ – Хоуи. Раскольникова переспала с Мефистофелем… фраза, отчасти пугающая, отчасти вызывающая гордость за саму себя. Все-таки почувствовать в такой смертельной близости тело воплощенного призрака Хогвартса удавалось далеко не всем. Но сейчас Маргарита не чувствовала ни страха, ни похоти, ни чего-то еще, взрывающего и азартного – комната была наполнена тишиной. Раскольникова приподняла голову, расслабленно оборачиваясь и находя взглядом черные глаза, сейчас задумчивые и туманные. Она слабо улыбнулась, заводя руку в рыжие растрепанные волосы и кратко и мимолетно целуя Мефистофеля в губы, отчего молодой человек сонно улыбнулся. – Уверен, моя богема прекрасно себя чувствует? – прохрипел с усмешкой Баскервилл, гладя Маргариту по спине и расслабленно рисуя на ней пальцем какие-то фигуры. Девушка снова легла ему на плечо, обнимая. – А я уже твоя? – И ничья более, – уверил Ховард. Он приподнял голову Раскольниковой за подбородок, расслабленно и так, будто это было нормальным и привычным, целуя Маргариту. Девушка прикрыла глаза, прижимаясь к Мефистофелю; нарушать хрупкое спокойствие этого момента было чересчур кощунственным. Разум отчетливо говорил, что это не приведет ни к чему хорошему, но Раскольникова и слушать его не желала. Сейчас должно было взять верх сердце. Осторожно разорвав поцелуй, Маргарита села на постели, абсолютно обнаженная. Она с задумчивой нежностью оглядела Мефистофеля, такого осязаемого и невозможно яркого; солнечные лучи падали на волосы, делая их янтарными, исследовали шрамы и татуировки на торсе. Раскольникова игриво села сверху, с детской улыбкой проводя пальцем по черневшей на груди лисице. Она в кои-то веки могла позволить себе побыть девочкой, а не женщиной. Ховард же поймал ее руку, переплетая пальцы, и сел на кровати, оставляя ленивый поцелуй на ключице Раскольниковой, разморенный и наполненный позволительной утренней праздностью. – Думаю, сегодня на уроках ты не появишься, дорогая моя, – оповестил Баскервилл, очерчивая свободной рукой линию от плеча до талии. Маргарита безмятежно провела взглядом за рукой Ховарда, сильной и рассеченной сеткой вен. – У меня нет права тебе сопротивляться, – улыбнулась Раскольникова. Она лишь положила голову на плечо Мефистофелю, прикрывая глаза и позволяя себя обнять. Сейчас она чувствовала себя в полной безопасности, даже учитывая тот факт, что Баскервилла боялись, как огня, и сглатывали при одном его упоминании. На то были причины – Маргарита слышала историю, когда Мефистофель за клевету на него и его тогдашнюю пассию прямо в Большом зале выстрелил по стаканам болтунов, намекая, что следующие на очереди их головы; Раскольникова знала, что Баскервилл прекрасно владеет шпагой; она помнила, как Ховард на приглашение на бал от одной пуффендуйки поцеловал ее так, что не оставалось никаких сомнений в его искренности, а следом обрушил все мечты и размышления коротким «Ты меня недостойна». Маргарита не боялась насчет себя: она ни разу не привязывалась к человеку, а значит, ей не грозило разбитое сердце. – Расскажешь о своих шрамах? – свободно поинтересовалась Раскольникова, внимательно проводя пальцем по одному из порезов. Ховард придержал ее руку, переплетая пальцы и как бы вскользь отстраняя ее от торса. – Все порезы я нанес себе сам. На всех этих существ, – он бережно и с любовью очертил контуры лиса, вырезанного на его руке, следом пальцем поднялся к коршуну, – я потратил много времени. Я стану искусством, и эти шрамы будут свидетельствовать о моей личности. Тут Кафка, Гете, Бродский переплетены с солнцем, человеческим сердцем и Рембрандтом. – И тебе не больно было все это творить? – удивленно спросила Маргарита. Да уж, Баскервилл был очень настораживающим, но он и завораживал своим иррациональным взглядом на мир вокруг. – Больно! Не о том думаешь. Важнее смысл, чувство и идея, а боль можно убрать куда-нибудь подальше. Он умолк, внимательно и задумчиво рассматривая бордовые глубокие шрамы. Раскольникова тоже опустила взгляд на порезы, не осмеливаясь смотреть в глаза Мефистофелю, сейчас загадочному, но пугающему. Она ясно осознавала, что рядом с Баскервиллом никогда не будет уютно и безопасно, все умиротворение окажется иллюзией, а в душе стучалось подозрение, что Мефистофель даже не человек. Он похож на дьявола или кое-что пострашнее, да и такую гениальность в поведении, словах, образе человек просто не мог принять, ибо, помимо чудовищного дара, это и великое проклятие. Раскольникова танцевала с Сатаной, она переспала с ним и сейчас сидит, оглядывая тело властителя Загробного с его позволения. Очень некстати закололо в бедре, и Маргарита тяжело вздохнула. Ей придется покинуть комнату Ховарда, чтобы принять морфий. Девушка выскользнула из-под одеяла, оправляя волосы и становясь перед зеркалом. Оказывается, все ее тело было покрыто засосами. – Куда-то собралась? Не отпускал. – Мне нужно принять лекарство, – Маргарита надела белье, – не думаю, что оно у тебя есть. – Если ты про морфин, – Мефистофель вытянул из тумбочки склянку и шприц, – то он всегда был, есть и будет. Раскольникова мало удивилась такому раскладу. У Баскервилла было все и даже больше, так что Маргарита вновь забралась в постель, кладя ногу на колени Ховарду и упираясь ладонями позади себя. Ощупью найдя сигареты, Раскольникова зажгла одну и поднесла к губам, наблюдая за тем, как Мефистофель вводит морфий в синеватое пятно на бедре. Маргарита сделала глубокую затяжку, откидывая голову и выдыхая дым. Никому прежде она не позволяла даже видеть раствор и шприцы, а сейчас согласилась на то, чтобы ей впрыснули этот чертов морфий чужими руками. Баскервилл аккуратно вытащил иглу, зажимая укол ладонью; Раскольникова сделала еще одну глубокую затяжку и не успела выдохнуть дым, как тут ее поцеловал Мефистофель. И снова этот горький вкус коньяка и крови на чужих губах, вновь пьяные уста. Ей хотелось продлить поцелуй подольше, сделать его чувственнее и правдивее – хотя уж куда более правдиво? – Мы отправляемся в Лондон, – прошептал Ховард, когда воздух в легких закончился и пришлось разорвать поцелуй. – Думаю, тебе стоит одеться чуть скромнее того, что было на балу, и чуть элегантнее того, что ты обычно носишь. Хотя куда уж элегантнее. – Если ты скажешь, что разбираешься в моде, я буду целовать тебя столько, сколько захочешь, – улыбнулась Раскольникова, еще раз глотая дым от сигареты и изящно поднимаясь с постели. – Думаешь, человек, заявившийся на бал в таких одеждах, – Мефистофель кивнул на костюм дракона, покоившийся на кресле, – плохо владеет языком моды? А ну-ка надевай. В руках Раскольниковой оказалось платье. – У каждой женщины в гардеробе должно быть… – Маленькое черное платье. Судьба моя, я помню продолжение. Я росла в этой атмосфере. Теперь вместо обнаженной греческой нимфы перед Ховардом стояла светская львица: декольте до центра груди, ткань, облегающая талию и свободно спускающаяся до икр, изящные короткие рукава, открытая спина. Раскольникова натянула черные ажурные перчатки, оказавшиеся ей до локтя, и накинула на плечи боа. – У тебя и вправду идеальный вкус, – Маргарита с улыбкой оглядела себя в зеркале, сняла боа и сделала шишку. – В твоем арсенале случаем нет сережек или кольца? Нужно ведь акцент сделать. – Верно мыслишь, – кивнул Баскервилл, магией вкладывая в ладонь Раскольниковой золотые серьги и кольцо. – Они твои. – Что-то мне подсказывает, – усмехнулась Маргарита, надевая украшения и самодовольно глядя на себя в зеркало, – что, во-первых, я получила такие дорогие подарки именно сегодня не просто так, а во-вторых, что мне придется как-то за них заплатить. Я права? – Тебя не зря распределили на Когтевран, – Ховард поднялся, сам принимаясь одеваться, – ты действительно догадлива.

***

– Позволь спросить, куда мы едем? Кажется, уже полчаса только лес и лес, – Маргарита, гарцуя на гнедом коне, вопросительно взглянула на Баскервилла, который, в свою очередь, восседал на рыжем коне. Ховард промолчал, внимательно глядя на дорогу. Взгляд был задумчивым, напряженным; Баскервилл размышлял о чем-то, чего не знала Раскольникова. Тем временем лес становился глуше и глуше, уже не было слышно ни криков животных, ни уханий сов и филинов; казалось, всадники забрели в ужасную темень, но факт того, что Ховард едет уверенно и зная, куда направляется, вселял некоторое спокойствие. Над лесом начали сгущаться тучи, где-то вдали прогремел гром. – Слышала о пожирателях? – глухо и неожиданно прохрипел Баскервилл, резко сворачивая вправо, так что Раскольникова едва успела последовать его примеру. – Немного, но что-то есть… Почему ты интересуешься? – Сейчас мне стоит задавать вопросы, а не тебе, деточка. А о похождениях их, полагаю, ни слова? – Мне никто ничего не говорил по этому поводу, да и я не интересовалась… – Думаю, лучше мне самому рассказать, кто это такие. Они прислужники Волан-де-Морта, опаснейшего Калигулы, которого только можно представить; нет, он отнюдь не умен и не силен, просто многие даже не глупые волшебники нашли в нем предводителя в своем стремлении к власти и превосходству; его появление стало спуском предохранителя. Но его стратегии и тактики абсолютно никчемны, ибо все, чем они обусловлены – это его собственное тщеславие и влюбленность в себя, себя и еще раз себя! Жестокость правил, установленных им для своих же сторонников, хтонический страх, в который он укутал даже свое имя – все это заставляет людей бояться и думать о нем. А это плохо. Очень плохо. Маргарита ехала, задумавшись. То, что и как говорил Баскервилл, вызывало беспокойство. Видимо, в Британии правда было все не так уж хорошо, как она предполагала в июле и августе, когда узнала, что отправляется в Хогвартс. Раскольникова украдкой взглянула на Ховарда; его угольные глаза горели еще ярче, руки сжимали узду крепче, весь силуэт был напрягшимся и будто источал свечение, дикое и отвратительно холодное. С другой стороны, она начинала понимать, что здесь ведется настоящая игра с победителями и жертвами, ферзями и пешками, серыми кардиналами и моральными дилеммами. Размышляя, Раскольникова даже не заметила, что они, покинув чащу, подъехали к дому, стоявшему на берегу реки. Воздух сразу переменился, ветер был не таким сшибающим, да и постоянный страх отступил. Ховард, спрыгнув с коня возле крыльца, помог сойти со скакуна и Маргарите. Баскервилл распахнул дверь перед Раскольниковой волевым движением, впуская девушку в дом. Здесь было темно, по-кладбищенски тихо, но гостиная была отделана богато и со вкусом. Рояль, стоявший в центре комнаты, обширная библиотека, в которой шкафы с книгами чередовались с шкафами с алкоголем, несколько ружей рядом – все это заставляло думать, что здесь живет состоятельный человек, обладающий трезвым умом. – Мефистофель, как вовремя. Мы как раз о тебе, – на пороге появилась власть, облаченная в мужчину средних лет, но уже порядком поседевшего волосами, когда-то имевшими блондинистый оттенок, и глазами. Последние, бывшие, кажется, когда-то голубыми, сейчас растеряли весь свой оттенок и выглядели ледышками. Он недоверчиво оглядел Маргариту, с кротким и смущенным выражением лица поклонившуюся ему, и обратил взор, полный немого вопроса, на Баскервилла. – Она наша ласточка, сеньор, – Ховард приобнял девушку за плечо. – Маргарита Раскольникова. – Ах, так это та Маргарита, о которой ты говорил? – усмехнулся мужчина, подходя к Раскольниковой и целуя ей руку. – Добро пожаловать в семью. Маргарита смутилась. Все это ужасно напоминало ей рассказы старшего брата после поездки на Сицилию и в Италию, когда он говорил о мафии. Нет, она не должна ввязываться в это. Ей нужно доучиться, встать на ноги, а уж после говорить о такого рода организациях. Но прямо сейчас уходить нельзя: Баскервилл может обидеться, и это добром не кончится. Они зашли в еще одну комнату, где сидели и курили еще двое мужчин, которые, завидев Раскольникову, поднялись. Маргарите подали кресло рядом с Ховардом, и, когда она опустилась и достала сигарету, протянули и огонь. Видимо, здесь правда царит мафиозная обстановка. Но зачем ее взяли с собой? Феликс говорил, что мафиози на собраниях не держат женщин, тем более почти чужих. А Раскольникова явно не замешана в каких-либо т а к и х делах. – Все-таки, господа, вы помните о Флинте? – спросил еще один мужчина, с черными волосами и острыми чертами лица, державший стакан коньяка. – Как он ушел в пожиратели, ни слуху, ни духу. – На него нельзя было и полагаться, – парировал Ховард. – Я устранил его еще в сентябре, слишком уж ненадежным он был. Кажется, Флинт был готов продаться любой собаке, да и вступительное он провалил с треском. Блэка-старшего вербовать чересчур рисково: он очень горяч, глуп и молод. – А младший? – На младшего и полагаться не приходится. Он по горло в пожирательстве. Брюнет задумчиво кинул в рот виноград, а Маргарита уставилась в пол. Младшим определенно был Регулус… вспомнилось чудовищное вскрытие в сентябре. И тот удар топором в сердце! Все сошлось – и диалог с Мефистофелем в лесу, и материалы убийства Флинта («маньяк, истребляющий чистокровных» – так это он, ну конечно! никто более не мог придумать более изощренного и лаконичного способа избавиться от человека!), и подозрения Люпина, его недоверие к Баскервиллу – все это стремительно складывалось в единую картину. – Орден бездействует, на него нельзя полагаться, – молодой человек резко и раздраженно откинулся на кресло, зажигая сигару. – Дамблдор ничего и слышать не хочет о серьезных действиях, он пытается не замараться, хоть у него это не выйдет! – Мефистофель, – осек его хриплым и болезненным голосом блондин. – Прекращай пламенные проповеди и скажи, когда ты наконец приступишь к делам. – Прошу прощения, – упавшим голосом ответил Баскервилл, делая глубокую и задумчивую затяжку. – Казино будет подорвано пятого, облава на мэнор состоится двадцатого, переговоры с Долоховым и Каркаровым устрою двадцать первого. – Не слишком ли быстро? – Они не успеют подготовить новые силы, а у меня есть нужные люди. Если все пойдет по плану, Волан-де-Морт будет у нас к январю или февралю. Но учтите – что-то может да сорваться, и это будет не моя вина. – Вот что, – наконец подал голос иссохший и жуткий старик («Сатурн» Гойи», – заметила про себя Раскольникова), все собрание сидевший без единого слова. – Мефистофель. Срок – год. Иначе… – Я понял, господин. – В таком случае, думаю, ты свободен. Остальное мы решим без тебя. Оказавшись с Ховардом на улице, Маргарита вдохнула в грудь побольше воздуха. Она еле сдерживалась от того, чтобы сбежать с этого довольно жуткого собрания, да и потом, меньше знаешь – крепче спишь. А она узнала чересчур много и, кажется, ее отношение к Баскервиллу поменялось не в самую выигрышную для него сторону. Он террорист (впрочем, уже на этом можно завершать список), а значит, уже на этом моменте их пути расходятся: у Раскольниковой все-таки есть жажда жить, и она явно немаленькая. Однако сейчас, чтобы не потерять лицо перед Ховардом, стоит дождаться момента возвращения в Хогвартс. Пока она продумает вежливый отказ, а уже в школе постарается вообще не пересекаться с Баскервиллом.

***

Ковент-Гарден была и остается по сей день местом, на котором происходят самые значимые в сфере искусства события Лондона, которые, однако, не нарушают мирное течение жизни площади. Если днем тут имеет власть только интеллигенция и спешащие по неотложным делам люди, то вечером сумерки и почти глухая темнота здесь сливаются с огнями представлений, фар, фонарей. Ковент-Гарден оживает вместе с остальным городом на Темзе, и горожане охотно вливаются в созвучия уходящего дня и вступающей в силу ночи. Так и сейчас – на площади было прохладно, везде звучали хохот, разговоры, юные голоса. Ковент-Гарден пленяла своим внешним высокомерием и внутренним лихорадочным весельем. Рядом с Королевской оперой остановился роскошный кабриолет, блестящий черным агатом. Из него вышел молодой человек, оправляя манжеты пиджака и подозрительно и недоверчиво оглядывая смеющуюся толпу чуть поодаль. Юноша распахнул дверь, галантно протягивая руку девушке и помогая ей выйти. Он открыл ей и дверь в сам Театр. Спутница прошла внутрь; ее взору предстало богатое убранство, по-царски величественное и кружащее голову. Маргарите, коей была девушка, Театр показался удивительно знакомым: вестибюль, наполненный людьми в аристократических нарядах, полностью освещенный и пахнущий тканью, сценой и дорогими духами. – Думаю, тебя устроит розовый джин в связке с «Ромео и Джульеттой», – вдруг проявился за спиной Раскольниковой хриплый баритон; на плечо девушке легла рука, приобнявшая Маргариту и притянувшая ее к Баскервиллу. – Спасибо, но в розовый джин, думаю, будет лучше добавить десертное шампанское, – ответила с легкой и сдержанной улыбкой Раскольникова, чуть нервно оправляя перчатки и кольца на них. Ее невероятно беспокоила обстановка, в которой ей приходилось находиться, но приходилось держать лицо, иначе ее ждали испорченные отношения с Баскервиллом, а это не принесло бы ничего хорошего. В задумчивости, она и не заметила, как оказалась за барной стойкой. Ховард отошел, чтобы поговорить с кем-то, а Маргарита осталась одна со своими мыслями. Вдруг в голову взбрела мысль о Люпине; это обрадовало девушку, ибо она, оказывается, могла сейчас думать о чем-то помимо этого жуткого персонажа. Она понимала, что Ремус, наверное, был вообще первым человеком, к которому она смогла прорваться на такую интимную позицию. Раскольникова спокойно доверилась Ховарду, но она понимала, что даже если бы она его правда любила, нет, была одержима им, она бы все равно не обо всех переживаниях и тревогах могла ему рассказать, а вот от Люпина веяло… зазеркальем. Маргарита, наблюдая за Ремусом, будто смотрела за собой, но такой, какой была в глубине души: испуганной, обреченной, отстраненной от всех. Наверное, Раскольникова могла бы быть с ним, если бы не Баскервилл и его явная власть над ней. – Дорогая, не скучала? – и снова это проклятье! Маргарита со слабой улыбкой обернулась назад, а Ховард уже улыбался, целуя ее в лоб. – Что ты. Я в принципе не особо скучаю. – Тогда одну секунду, – Баскервилл незаметно, пока Раскольникова отвернулась, принял у бармена бокал с джином и шампанским. Следом рука скользнула в карман пиджака, оттуда вынула флакон с перламутровым розовым зельем, и через две секунды над бокалом уже вился едва уловимый спиральный пар. – Прошу, ma chérie, – Ховард протянул коктейль Маргарите, властно приобняв ее за плечо, и та медленно и обреченно выпила его, прикрыв глаза и надеясь забыться хотя бы в нем. Если бы Раскольникова обернулась, она бы увидела искры в лихих глазах Баскервилла, дикую улыбку на алых устах, но сейчас она чувствовала странное тепло внизу живота и в легких. Мефистофель ликовал и неистовствовал в душе. – Идем, дорогая. Балет вот-вот начнется, ау. Маргарита, как в тумане, последовала за Баскервиллом. Разум будто остался где-то вдалеке, теперь его не было слышно вообще, однако она чувствовала жуткую потребность в Ховарде. Баскервилл обязан быть только ее и ничьим более. Она просидела несколько сцен, отстраненно глядя на сцену и чувствуя, как к горлу подкатывала едва ощутимая тошнота, а все тело сковывала слабость. Ее уже не занимали эти люди на подмостках, танцующие в нелепых и вычурных нарядах на фоне фальшивого замка под музыку, которую Раскольникова, кажется, слышала впервые в жизни. Сейчас она пыталась понять, осознать, что заставило ее в мгновение ока переменить свое чувство к Ховарду с отвращения на обоготворение. Маргариту с головой накрыло тяжелое бремя, которое сразу заставило ее растеряться, отключить любые мысли и слепо внимать происходящему, даже не вникая в саму суть. Из астрала ее вырвало такое чужое и властное прикосновение Баскервилла к ее руке; Раскольникова вздрогнула и очень удивилась, когда оказалось, что кто-то за нее переплел пальцы. – Я обязан это сказать, дорогая моя. Я хочу, чтобы ты была только моей и ничьей более. Я готов сделать все, что ты захочешь, я готов лишить жизни кого угодно, и даже себя, за тебя. Если ты согласишься принять это скромное предложение, ты получишь все: репутацию, возможность поступить в любой университет, защиту от меня, даже доступ к книгам из Запретной секции!.. Соглашайся – сейчас или никогда. Маргарита задумалась. С одной стороны, Ховард по локоть в крови, и этот след разума заставлял тревожиться безумно сильно; с другой, неясное рвение к нему, уверенный взгляд Баскервилла, те блага, которые он обещал – все это задавливало любую неприязнь и любое недоверие. – Я согласна. В следующее мгновение Раскольникова едва добровольно не задохнулась в пьяном поцелуе, табачных устах и крепких руках, ложащихся на ее исхудавшие щеки