Капитуляция

      — Цени каждый вздох, мой дорогой. Мне не жить, коль с тобой что случится.        Его юный сын глядит на него сверху вниз с той нелепой растерянностью, свойственной детям их народа, воображающим, будто вечную жизнь, дарованную самим Эру, ничто оборвать не в силах.        Трандуил стоит на коленях перед ним, и его пальцы, перемазанные в крови, немного дрожат: Леголас всего лишь упал и разбил коленки, однако он не в состоянии справиться и с этим. Он осторожно завязывает маленький бантик, скрепляя концы повязки, и с тихим вздохом поднимается.        Леголас, по-прежнему не отрывая взора, вслед за ним задирает взъерошенную головку, глядя на него широко распахнутыми глазами, — Трандуил с причудливой смесью безумной нежности и, вместе с тем досады, замечает запутавшийся в волосах сына зеленый листочек и распустившиеся на висках косички, заплетенные им самим лишь этим утром.        Минуло шесть зим, как его ребенок впервые взглянул на мир этот своими оленьими большими и светлыми очами, издав хныкающий плач, и, о Валар великие, Трандуил готов поклясться, что ничего и никого более хрупкого в жизни свой не видел. Чрезмерно мал, ужасно тонок и чудовищно хрупок: Трандуил слишком уж часто ловит себя на мысли, что резкий порыв ветра и тот способен лишить его сына.        Он ровным счетом ничего не смыслит в детях, и, быть может, является последним на этом свете, кому следовало становиться отцом, но ощущая болезненное желание защитить свое дитя от всех ветров, что только блуждают по мирозданию, смущенным сим порывом Трандуил себя не чувствует. Это — едва ли большее из того, что ему надлежит сделать для сына.        Его дитя, оттиск души его, воплощение химер его: у него есть мириады причин для заботы и приязни, однако он испытывает то единственное чувство, королям запрещенное строго-настрого — он любит, он любит, Моргот возьми.       — Мне больше не больно, ada, — шепчет свет его, жизнь его, с лукавой улыбкой на губах, в чьей тени Трандуил способен отыскать оттенки тысяч иных улыбок. — Обними меня.        Леголас требовательно тянет к нему руки, и мысли не допуская об отказе. Его сыну позволено все: Трандуил знает, что нет ничего ни в одном из миров, в чем посмел бы он отказать. Он видит своего ребенка, видит кристально-чисто, душа тени и заметая следы — ничто, кроме Леголаса не имеет более смысла.        Усмехаясь, Трандуил наклоняется, позволяя сыну вцепиться в свои плечи, и поднимается, крепко сжимая драгоценнейшее сокровище, из всех, о которых он смел мечтать, в объятиях. Подумать только, еще несколько ничтожно кратких лет назад, он держал на руках кошмарно маленького сына, заливающегося слезами, и укачивал ночами напролет, отчаянно пытаясь быть хорошим отцом за них обоих — дитя, любимое его супругой, ничего кроме безусловной любви не заслуживало.        Леголас утыкается носиком ему в шею и цепляется своими тонкими руками, дышит шумно и жадно, и для Трандуила нет ничего дороже в этот миг, чем, ощущая его тепло, слышать частое биение сердца.        — Ты ведь любишь меня больше всех на свете, правда, папа? — бормочет Леголас, и Трандуил кожей чувствует довольную улыбку на его губах.        — Больше жизни, мой дорогой принц, — он изможденно улыбается. — В этом мире нет ничего, что было бы важнее тебя.        Ты только дыши, сердце мое, дыши.