Влюблённая дружба

— Доброе утро, теть Ян! — проскакиваю с криком по лестнице, изящно маневрируя вокруг женщины у перил. Любой другой на её месте вскрикнул бы, вздрогнул, наругал буйную девушку, но соседка снизу только улыбнулась, кивая, оторвав на секунду взгляд от ступенек. — Доброе утро, Жень. — Вам помочь? — Останавливаюсь на лестничной площадке ниже, глядя, как она не спеша спускается с пакетом в руке. Яна была прекрасной женщиной, очень умной, сорока лет, жила над нами, работала врачом. Сколько себя помню, не было и недели, когда бы мы не встретились, только если кто-то куда-то уезжал. И то, каждый раз по возвращении день-два… да какой там, час-полтора, и вот мы уже случайно пересекаемся. Помню ездила в лагерь, когда мне было около десяти, вернулась за пару дней до нового учебного года, и тем же душным августовским вечером увидела её, когда выкидывала мусор — скакала с пакетом к бакам, а тут тетя Яна идёт с работы. Как всегда улыбается, сумка через плечо, волосы немного отрасли за моё двухнедельное отсутствие, взгляд усталый, ещё бы — работать в больнице, хоть и в частной. Поток там от этого не меньше. Идёт, улыбается сначала сама себе, потому что это очаровательное создание было законченной оптимисткой, хоть и изрядно потасканным по миру и событиям, а потом улыбки и мне, когда я весело машу рукой. Вообще она, мне кажется, была рядом всю жизнь — без детей и мужей, женщина, как женщина, добрая, милая. Мама говорит, что, когда я была мелкой, оставляли с ней, и мы сидели, играли. Она читала свои книжки, пока следила за мной, потому что переехала она к нам в дом, когда уже училась в ординатуре — уже тогда была строгой и серьёзной, в перемешку с добротой и дружелюбностью. Помню, как я иду в школу, Я идёт на работу, выходи рано, и всегда строго прямо, быстро и стремительно, но весело улыбаясь в ответ девчонке, которая, встав на цыпочки весело машет ладошкой с криком: «Доброе утро, теть Ян!», а по вечерам идя с какой-нибудь секции её можно было застать на балконе с книжками, с которого она весело махала, поднимая или руку с книжкой или с яблоком, которые она всегда имела при себе и ела. «Женька, отнеси Яне пирожков, я испекла» — такое тоже я получала от мамы, и я в припрыжку бежала один пролёт вниз, весело стучала в дверь и ждала. Потому что знала — быстро тётя Яна к двери не подойдёт, но подойдёт обязательно, откроет, позовёт попить чая, ласково кивая, и я зайду, как всегда весело на ходу, скидывая кроссовки носком с пятки, и следом за ней, пройду ну кухню, маленькая десятилетняя буду скакать от полки к полке, смеша хозяйку, своей ответственностью. — Проходи, Жень, вместе съедим. — Приглашала она всегда. И я бежала подавать бокалы и чай, а потом мыть посуду. Как-то раз бокал расколотила, но она даже не нахмурилась, махнула рукой, а я виновато сметала с пола осколки, чтобы она не поранилась. Как-то раз я ей даже, это случайно на самом деле вышло, котёнка притащила. В грозу бежала домой летом, а у меня всё уехали на дачу, одна была, думала буду весь день гулять, а тут дождь, и я в подъезд с котом за пазухой. Тётя Яна меня из окна ещё увидела, и, пока я сидела на лестничной площадке на первом этаже, вышла на своём четвёртом, и крикнула вниз: — Женя! — перегибается через перилла, — Ты там? — Тут, теть Ян! — кричу в ответ, задирая нос и вижу в прогале между лестницами улыбающуюся соседку. — Промокла? — Не сильно. — Пошли ко мне! Родителей же у тебя наверно долго не будет? — До вечера! — Идём, — с улыбкой произнесла она, с тихим прошаркиванием тапочек исчезая из пропала. Вот я у неё. Стою на пороге, жду. — Ты чего? Идём, чая налью, мокрая вся. — И скрылась на кухне. Когда я зашла, она ставила на стол чайник. Подхожу, ребячески робко, и чтоб над ней, получая в ответ ласковую интересующуюся улыбку. — Ты чего? — смотрит удивлённо, а я отгибаю край кофты и оттуда тут же высовывается мордочка, оглядывающая всё вокруг. — Какой маленький… — ахает тонким голосом, приподнимаясь, и протягивая руки, чтобы забрать. — Это чей? — Не знаю, я на улице взяла. — смотрит на него, потом на меня, и снова на него. — Голодный наверно, маленький… Жень, возьми блюдце в шкафу, налей молока, а? — согласно киваю, бросаясь делать, а за спиной слышу её, — маленький, ты чей? А? Бедный, промок… Так Сёма и остался жить у неё. А потом на несколько месяцев она пропала, даже Сёмка жил у нас. Пару раз тётя Яна звонила, но говорила с мамой. Передавала приветы. Мне с ней поговорить тогда удалось только один раз — такой усталый и сонный голос из трубки, спрашивающий как у меня дела. А я в ответ трещала что-то про кота, с которым играла бантиком на верёвочке, палочкой, а она только тихо посмеивалась: «Это хорошо. Играй. А то я с ним так не могу скакать, а детям полезно играть!». И я ждала её, чтобы снова пить чай, чтобы снова ходить в гости, носить ей пироги, бегать в магазин и махать на балкон четверного этажа. Мама говорит, что она лечилась от чего-то. А потом появилась, как ни в чём не бывало. Только в первый день, когда я Сёмку заносила, я увидела её совсем уставшей домашнем пушистом халате, с изможденной улыбкой, протягивающей руки к коту. — Не-ет, — произносит на выдохе. — Беги. Спасибо. — Вы если что, зовите. — Хорошо, спасибо. И возвращаясь домой, я точно так же, как и всегда ожидала с ней пересечься, но не вышло. Вообще она так плотно в моей жизни присутствует, что я даже не представляю, куда бы она или я могли бы деться, будто и не бывает так, что надо мной не живет добрая и милая Яна Филипповна, человек взрослый и серьёзный, и кроме всего прочего моя неофициальная подруга. Неофициальная, потому что всего того, что делают подруги мы никогда не делали, зато поздравляли друг друга с днём рождения — она приносила обязательно подарок, а если не могла из-за работы, то обязательно оставляла утром маме, и первым делом утром я получала в руки от неё открытку и коробку, а к ней я забегала вообще обязательно. Мои подарки, конечно, были не такими классными, но обязательными. Как-то раз она дежурила чуть ли не двое суток на работе, так я к ней зашла, а какая она там красивая, в своём белом халате, и суровым видом (хотя я уверена, несмотря на хмурые брови, её все любили, ей невозможно не любить). Мы здоровались, знали как у кого дела, когда кто куда ездил и показывали друг другу фотографии с пляжей, с отдыхов, давали почитать книжки, и наверно эта была такая особенная и необычная дружба. Влюблённая дружба, потому что и я и она иногда обнимали друг друга, она могла меня трепать по волосам, целовала в макушку и в лоб, а я таскала ей цветы, и оставляла подсунутые под дверь открытки на любой праздник, в преддверии которого в магазинах появлялись тематические открытки. Я просто обожала свой потолок. Любила смотреть на него. Лежа на кровати, в ванной, на диване — слушала музыку, смотрела на шершавую побелку, и улыбалась, потому что… вы хоть представляете каково это, когда над тобой двадцать лет живёт самый лучший человек? Это очень странно — потому что тебя начинает радовать факт, что твой потолок — это чей-то пол. В тот день только поздно вечером, вышло прямо как в «Москва слезам не верит» — захожу в лифт, а она там, стоит, плачет. — Теть Ян… вам плохо? — двери лифта закрываются, и я нажимаю на «стоп», чтобы никто нам не помешал, потому что вижу, что минутка другая нам… ей понадобится. В ответ только отрицательно качает головой, отворачиваясь в сторону. Видимо вопрос её добил, потому что плотно сжатые губы разомкнулись, выпуская еле живой выдох. Красный нос и глаза выдали сами себя. В таких ситуациях и не знаешь, как себя вести, но первое, что получилось придумать, коснуться плеча, отчего в мертвой тишине — она плакала совсем беззвучно, как будто даже не дышала — только тихо зашуршал её плащ. Она тут же накрыла мою руку своей, кивая. — Давайте я вас провожу. — Киваю на выход, включая движение лифта. В тот день у неё умер пациент. Яна любит свою работу. А я люблю Яну. Но никогда ей не скажу, потому что она, наверно, и так знает.