Falling

В тот вечер все было не так. За окном бушевала непогода. Из неба лило как из ведра, а ветер пытался ворваться в окна нашей квартиры, будто порываясь отнять у нас то, чем ещё несколько дней назад был пропиатан каждый уголок небольшой комнатки, увидевшей за три года… немало. Я сидел в кресле, да, том самом, которое является твоим любимым местом. Никак не моим. Я сидел, смотря в одну точку, в одной руке нервно сжимая мобильный, а другой почесывая Танни по голове. На сердце было неспокойно. Я звонил тебе, наверное, раз семьдесят…если не больше. Наш чат наполнился моим монологом, где в каждом сообщении моя попытка узнать, где ты и почему не отвечаешь на мои звонки. С утра. Ты ушел ещё в семь часов. В кафе. Оно недалеко от нашей квартиры. Ты устроился туда именно поэтому, я помню каждое твое слово, сказанное в тот вечер, когда ты, решив отметить то, что тебя взяли в это кафе менеджером, вернулся домой с моим любимым шоколадным тортом и бутылкой вина в руках. — Они приняли меня практически сразу, Гуки, ты представляешь.? — и ты в тот момент прервался только для того, чтобы проглотить кусочек торта и запить его вином. — Я так счастлив! Потому что не придется тратить много времени на дорогу, — а потом улыбнулся так нежно-нежно, что у меня в груди защемило от чувств, таких душащих в ту секунду и каждую после. — Буду бежать к тебе сразу после смены. Общещаю, тебе не придется ждать больше десяти минут! Честное пионерское! — твой указательный палец, гордо вскинутый вверх на этих словах, и довольное лицо, с перемазанными кремом щеками, смешит меня до сих пор. А сердце сбивается с ритма и прыгает в груди счастливо-счастливо, чтобы затем застыть в страхе и понимании… Танни тоже был неспокоен. Все время елозил на моих коленях тревожным комком. Будто тоже предчувствуя…скулил и прижимался мордочкой к моему животу, тянулся к лицу и будто пытался убрать печаль и тревогу с моего лица осторожными тычками. У меня же все валилось с рук. Когда я пришел после пар с непонятным чувством, стягивающим все внутренности, и несколько минут пытался открыть дверь. Руки дрожали по непонятным причинам. Я думал, что это от холода. Погода и правда была не самой лучшей в тот день. Но, потом… Я рассыпал корм Танни. Разбил свою любимую чашку, которую ты подарил мне на мой выпуск из школы. Порезался несколько раз, пока пытался приготовить нам ужин, который безнадежно сгорел… Потому что я слишком глубоко зарылся в себя, свои мысли и непонятное тянущее чувство в груди. Будто все мое естество в тот день было в курсе, о том, что должно произойти совсем уже скоро. Пыталось предупредить и меня, и мой разум, и сердце… которое совсем скоро уже разбилось после твоих слов. Я обзвонил всех наших друзей в тот вечер. Родителей. Твоих и моих. Пытался ненавязчиво узнать говорили ли с тобой. Но…безуспешно. Твоя мама жаловалась на тебя, просила меня образумить моего лучшего друга, чтобы звонил родителям почаще. А я, как и всегда, обещал поговорить. Конечно, я поговорю. Обязательно. Я каждый раз говорил с тобой. А ты каждый раз извинялся, но изменить ничего не мог, потому что работа все силы забирала. Ты всегда приходил уставшим и разбитым. А потом…все оставшиеся силы уходили на поесть, душ (иногда совместный…боже), а потом на сбивчивые стоны и выгнутую спину. Мою или твою, не важно совсем, но всегда одинаково взмыленную. Твои поцелуи всегда были волнующие. Будь они трепетными и тягучими или страстными и горячими… Мне всегда срывало крышу одинаково. Тело привычно бралось дрожью, щеки мгновенно пунцовели, а внизу живота становилось так приятно-тяжело… Чтобы после вылиться белесым от твоих умелых толчков и рук, что со знанием всегда оглаживали там, где нужно, или от жара твоего и туго сжатых вокруг меня стенок. Я каждый раз благодаря тебе возвышался так высоко, выше неба, куда-то далеко в космос, взлетал всегда, обретая крылья и тебя за спиной. А ты смеялся всегда надо мной, над тем, как долго я отходил всегда от блаженства, охватившего все тело и которое с каждым разом всё сильнее было. Ты смеялся и обнимал, опутывая меня своими руками и ногами, наваливался всем телом, душа в объятиях, до моего недовольного бурчания, но всегда, всегда и неизменно ответно прижатого тела. — Тэ… — хныкал я каждый раз деланно-недовольно, но в ответ обнимал и прижимался тесно-тесно, так, чтобы грудью чувствовать твое сумасшедше сердцебиение, и чтобы собственный орган, что под грудью, ещё быстрее биться начинал, плавясь от счастья и твоего жаркого дыхания над ухом. — Задушишь ведь… — а ты вновь смеялся и теснее прижимался, целовал куда-то в висок или в лоб, и смотрел потом долго-долго и нежно так, с любовью такой огромной и всепоглощающей, такой, которая позволена только тебе, такой, на которую способен лишь ты. Но в тот вечер все было не так. Ты был промокшим до нитки и совершенно не таким, как всегда. Не таким, как утром… Ты не сжал меня в своих объятиях прямо с порога, не накинулся на меня с поцелуями, и не съел того, что я тебе приготовил, хотя бы потому, что есть было и нечего, но… Как бы я хотел, чтобы причина была лишь в этом, как бы я хотел, чтобы твои пьяные глаза, которые не посмотрели в мои ни разу за те несколько минут, что ты стоял на пороге нашей квартиры, были бы просто на меня обижены. Но ты продолжал стоять на месте, кидая взгляд на паркет, на стены или на дверь, но никак не на свое любимое кресло, в котором концентратом непонимания и тоски застыл я, ожидающий от тебя хотя бы ответного взгляда. — Тэхен…? — твои глаза продолжали смотреть в одну точку, где-то на полу, совсем-совсем далеко от меня и от Танни, что сразу кинулся к твоим ногам со счастливым лаем, как только ты переступил порог нашего дома. Ты не проронил ни слова, не поднял голову, не посмотрел на меня, лишь вздрогнул от моего тихого надломленного голоса, который даже я услышал с трудом. — Все…все в порядке, Тэ.? — ответом послужил лишь задушенный всхлип. И ты прижавшийся к стене за своей спиной и скатившийся по ней на пол. Далее…далее все происходило так быстро и непонятно. Далее я сам не понял, как оказался рядом с тобой, как охватил твои дрожащие плечи ладонями и пытался притянуть к себе, в объятия, чтобы успокоить, чтобы дать понять тебе, что я рядом, что ты не один, что… люблю тебя все ещё и готов забрать себе твою боль, то, что гложет, то, что заставило тебя заплакать… …но ты не позволил, оттолкнул дрожащими руками и… — Не трогай меня… — сказал то, что полосами кровавыми по сердцу до сих пор. И навсегда, кажется, после того вечера. — Не приближайся ко мне…слышишь, не трогай меня! — ты завыл раненным зверем после этих слов, сжался в клубок, обнимая свои же колени, и будто со стеной слиться пытался. А я…я просто не мог смотреть на это со стороны, поэтому решил, что подойти к тебе вновь будет хорошим решением… Я лишь коснулся твоего плеча. Всего-то кончиками пальцев задел ткань твоей куртки, но ты дернулся от меня в сторону будто от прокаженного, будто боялся меня и моих прикосновений, под которым плавился совсем недавно, несколько часов назад буквально. — Я же сказал, Чонгук. Не. Трогай. Меня. — ты вскочил на ноги после этих слов резко, посмотрел на меня затравленно мокрыми глазами, от которых сердце разобралось на атомы и не собралось вновь, оставаясь лежать в грудине никчёмным пеплом. Ты ушел в тот вечер. Вернулся под стену дождя, захлопнув за собой дверь и проигнорировав мои тяжёлые шаги вниз по лестничной площадке, вслед за тобой, прямиком под непогоду. Не посмотрел назад, не сказал возвращаться домой и не пригрозил тем, что задушишь во сне, если вдруг заболею. Ты ушел. Даже не обернулся на мои крики, а на попытки тебя догнать лишь ускорил собственный шаг, а затем и вовсе сорвался на бег. Ушел. Неизвестно куда, к кому и почему. Почему оставил меня в тот вечер? Ты ведь не объяснил мне и потом. Не сказал ни слова, когда вернулся на следующий день ближе к вечеру. Не обратил внимания на мои опухшие от слез глаза, как и на свои, кажется, не обращал внимания. А ещё на мои просьбы объяснить что происходит не обратил никакого абсолютно внимания. На попытки помешать тебе складывать одежду в дорожную сумку не реагировал. Да что уж там…даже не посмотрел на меня. Я не понимал, что происходит. Долго не понимал, что случилось с тобой в тот не похожий ни на один другой вечер, почему ты ушел от меня, в один миг сократив размер своих чувств ко мне от «от Меркурия до Плутона» до пустоты и безразличия в глазах. Я не понимал ничего в тот злополучный вечер, как и в день, который следовал за ним. Я лишь и мог смотреть полными слез глазами, не в силах сделать что-либо, ведь ты меня попросту не слушал… А понял потом, спустя полгода, когда еле собрав себя по кусочкам в нашей общей квартире, заставил себя прийти в себя и продолжить жить, ведь слышал каждый день от Чимина о том, что ты жить продолжаешь, значит и я должен. Должен. Должен. Поэтому и вышел из дома в тот день, и который спустя полгода, направился в свой любимый парк, чтобы просто подышать свежим воздухом. Чтобы просто погулять, но не чтобы увидеть тебя. Тебя под руку с девчушкой, кажется Сона, с которой работал вместе в той самой кафешке. Она еле ходила, а ты обнимал ее за плечи, прижимая к себе и заглядывая ей в глаза нежно-нежно, как когда-то в мои глаза заглядывал, лёжа на нашей постели. А она смотрела в ответ, все продолжая поглаживать свой…живот. Я понял именно в тот момент. Понял к чему были попытки Чимина заставить меня жить. Понял, к чему были его слова о «не нужен» и «в прошлом». Понял, о чем были полные печали и сочувствия глаза. Тэхен, я…не виню тебя, наверное. Я вообще никого не виню. Кроме себя. Что не разглядел вовремя и продолжал докучать. Что причинил тебе боль, заставляя находиться рядом, по причине своей же жалости. Я понял. И я совсем не против сейчас падать с высоты от «от Меркурия до Плутона» прямиком в самое пекло ада со скоростью света. Прямиком под толщу воды и острие ножа на запястье.