Второй шанс

      Всё ещё приходя в себя после очередного приступа, Эйден сначала и вовсе посчитал, что ему послышалось, что разум выдал что-то из потаённых уголков сознания и смеётся над ним и ноющим сердцем. Однако, Фрэнк лишь снова выплюнул имя Хакона в рацию и что-то фыркнул, желая пилигриму удачи.       Эйден остановился посреди одной из крыш, скорее по привычке и на автомате скидывая с неё ренегатов и собирая травы, чем действительно отдавая себе в этом отчёт. Хакон хотел видеть его? Хакон? После стольких дней? Верилось с трудом, но почему-то всё равно было волнительно. Хакон ещё и место такое выбрал - церковь. Кажется, Эйден не давал согласия на их обручение.       Ноги сами несли его в назначенное место, хоть и всё ещё слабо дрожали. Эйдена беспокоило то, как часто он стал терять контроль над собой, но ещё больше его тревожил вид пустующей церкви. — Хакон?       Стены лишь подхватили голос пилигрима, разнося его всё дальше. Никто так и не появился. — Здравствуй, Эйден.       Пилигрим резво обернулся, немного дёрнувшись, когда услышал знакомый голос. Перед ним и впрямь стоял Хакон. Всё такой же, как и до этого, но одновременно с этим и какой-то другой. — Хакон, зачем ты хотел встретиться?       Ему не ответили, лишь ближе подошли, усмехаясь. Эйден не привык видеть Хакона таким. Отстранённым, холодным, чужим. Некстати вспомнились все слова Фрэнка и Лоан о нём: предатель, трус и лжец. — Отдай ключ, Эйден.       Даже не «малыш».       Видимо, ему говорили правду. — Ты знаешь, как это важно, Хакон. Перестань! — Ключ. — Почему ты не забрал его ещё на Базаре? Почему просто не убил меня? Почему предал, Хакон? — Это ты предал меня, Эйден. — В голосе Хакона было столько гнева, что Эйден непонимающе нахмурился. Когда? Когда он успел? — Ты должен был вывести меня из города! И ты сам виноват во всём этом.       Первый удар оказался скорее обидным, чем действительно болезненным. Хакон бил его, махал оружием, словно действительно намеревался убить. Сердце нещадно болело. — Хакон, перестань!       Эйден наконец с силой оттолкнул от себя мужчину, перестав только уклоняться. Смотреть на то, как Хакон влетел в стену, было невыносимо, но иного выхода не было. На пилигрима продолжали сыпаться удары, выкрикиваться гневные «умри» и, будь это кто другой, то уже давно лежал бы мёртвым на холодном полу. Хакона же бить не хотелось. Не хотелось до дрожи в руках и пелены перед глазами.       Из горла вырвался громкий крик, и Эйден уверен, что всё же увидел во взгляде Хакона проблеск испуга. Не за себя, а за пилигрима, упавшего на пол в конвульсиях. Эйден уверен, что поплывшим взглядом увидел, как Хакон отложил оружие и подошёл к нему, хмурясь и даже что-то говоря.       А в том, что было дальше, пилигрим уже не уверен. Он помнит только собственную ярость и обиду, нахлынувшие с новой силой, помнит поиски Хакона и его измученное лицо. А ещё голос. По-настоящему болезненно-сломленный и напуганный. — Чем ты стал, малыш? — Отскочило от стен церкви и влетело в голову, вызывая ещё большую ярость и боль.       По-настоящему прийти в себя удалось не скоро. Хакона нигде не было, но слышалось его загнанное дыхание, отчего Эйдену становилось не по себе. — Хакон? Хакон, выйди, пожалуйста. Мы просто поговорим.       Эйден правда надеялся на обычный разговор, но, нет же, Хакон обязательно должен начать играть в злодея, ведь иначе ничего не получится. Пилигрим совершенно ничего не понимал в сложившейся ситуации.       Хакону нужен его ключ, это ещё вписывалось в рамки, да. Но почему он сначала приказал ренегатам напасть на него? Почему бил так, словно боялся навредить? Почему сейчас убегает вместо того, чтобы добить? Почему, если он такой плохой, Хакон продолжается заботиться о нём, хоть и таким странным способом?       Всё, что Эйден понимал, так это то, что Хакон — сборник противоречий. Он так яростно пытается убить, но так печально смотрит, что Эйдену абсолютно плевать на то, сколько ран ему нанесли. Жив? Значит они ещё могут обсудить всё. Значит они ещё могут всё исправить. — Хакон, блять!       Эйден тяжело дышит, смотря на Хакона, и абсолютно не собирается снова бить его, даже если предстоит защищаться и стоять на пороге смерти. — Я не хочу с тобой драться, понимаешь ты, сука, или нет?!       «Понимает» — мысленно вздыхает Эйден и наконец расслабляется, когда видит, как не менее раненый Хакон усмехается и садится на холодный пол. — Я тоже, малыш.       Эйден облегчённо садится рядом, не скрывая вымученной улыбки. В церкви слишком тихо и пилигрим только вспоминает, что здесь ещё были ренегаты. Видимо, уже не было. Теряя контроль над собой, Эйден редко кого упускает. — А я уж думал, что мне самому сёрфингу учиться.       Хакон тихо смеётся, и от этого смеха мурашки кучкуются в затылке и в груди, отдавая приятное тепло. Чёрт возьми, как же Эйден скучал по этому. — Ты всё мне объяснишь, понял? — Он и так уже услышал многое, отчего картинка мира вновь пошатнулась, но этого было мало. Эйден и сам не понимал, почему так охотно верил в слова Хакона и хотел услышать больше, и даже не пытался разобраться. Если он и впрямь просто хочет выгородить Хакона перед самим же собой, то пусть так и будет. — Как и ты, — Взгляд у Хакона всё такой же грустный, обреченный, но даже той мимолётной искры облегчения Эйдену хватает для того, чтобы наспех коснуться его щеки губами и уткнуться в плечо. — Какой же ты мудак, господи боже… — шепчет он и чувствует поглаживающие руки на собственной спине. — А если бы я тебя убил?       Хакон не отвечает. Лишь невесомо целует его в макушку и прижимает к себе, боясь отпускать. Мало ли куда умчится пилигрим на этот раз.       Они оба уверены, что им не сулит ничего хорошего. Вальц всё ещё охотится на Эйдена, а Хакон всё ещё не принёс ему ключ. Уже второй раз.       Но никто не хочет задумываться над тем, что делать. Сейчас им предстоит лишь дать друг другу по второму шансу и попытаться выбраться вместе из всего, что они наворотили, а после — сразу на море.