О важности осознания

— Серёж, ну может всё-таки…  — Нахуй пошёл я сказал. Шастун, ты хоть чуть-чуть понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что с Арсом сделал? Неделя прошла, на нём до сих пор лица нет! Спит теперь нормально только со снотворным, кофе хлещет литрами, за день выкуривает пачку сигарет, когда я спрятать их забываю, еду едва не заталкивать в него приходится! От каждого сообщения вздрагивает, как от удара, хотя они приходят не ему, его телефон я выключил к хуям от греха подальше. Ему больно и страшно, а мне уже всё страшнее за него. Не смей к нему лезть, понял? Только навреди ему ещё больше, укопаю нахрен, что не найдёт никто и никогда, я всё сказал. Свободен, и только притащись ко мне ещё раз, под хохлому распишу и скажу, что так и было. Твоё счастье, что Арс спит, так я даже дверь тебе не открыл бы!  — Тьфу, детский сад… Но я ж легко не сдамся. Я исправлюсь, я верну его. Хочешь ты этого или нет. Хоть и не думаю, что прям так уж накосячил. И я… — не желая дослушивать очередную «гениальную» мысль, Матвиенко захлопнул дверь прямо перед носом Шастуна, заперся на ключ и с тяжким вздохом остановился у светлой стены в коридоре, чтобы хоть чуть-чуть осмыслить происходящее, пока на это есть хоть немного времени. Целую неделю им приходится жить, как на иголках, и всё из-за одной фатальной ошибки иногда несколько несообразительной шпалы. Неделю назад в жизни их коллектива стало слишком много Ирины Кузнецовой, новой девушки Антона, и это перешло всякие границы, когда сначала она поприсутствовала в первом ряду на съёмках нового выпуска Импровизации, а после этого Шаст отделился от коллектива и заночевал в другом отеле, конечно же, вместе с ней. И как Попов в тот вечер не строил из себя саму невозмутимость, было видно, что ему слишком хреново. Серёжа всеми силами старался помочь ему, поддержать, и даже не подозревал, что это только начало неприятностей. Расстроенный понурый Арсений всё скорее обращался в ходячее привидение с пустым бессмысленным взглядом, нервными дёрганными движениями и дикой болью в прекрасных глубоких голубых глазах. Неделю проведя в компании близкого друга, всю ночь изводимого кошмарами, и в итоге, не высыпаясь вместе с ним, Матвиенко придумал эту схему со снотворным, и, к сожалению, пока это было единственным, что он смог придумать. За многолетнюю историю дружбы таких этапов у них не было никогда, но всё бывает в первый раз, и с этим приходится учиться справляться, приходится делать это постоянно, буквально каждый миг, и сейчас тоже. Слыша из спальни тяжёлое сбивчивое бормотание, мужчина не терял ни секунды и мигом отправился на помощь, через минуту входя в комнату и видя родного знакомого Арса, померкшего и сидящего на кровати, обхватив руками поджатые к груди колени и слегка покачиваясь, теперь это стандартное для него состояние, не самое худшее из возможных, но сейчас это не сильно успокаивает. Понимая, что вариантов помощи не так уж много, Сергей тихо подошёл к кровати, присел на её край и ласково осторожно обнял это разбитое чудо, тепло поглаживая его по спине и на вновь звучащие тихие сдавленные всхлипы отвечая обычными словами, уже практически не надеясь, что они сработают, но ведь это не значит, что нужно перестать стараться хоть чем-то помочь.  — Арсюш, дорогой, ну чего ты… Кошмаров со снотворным вроде быть не должно, телефон твой у меня, чтоб не тревожил зря… Ну что случилось, что за слёзы опять? Подними глазки, посмотри на меня… Арс, тебе плохо опять? Да скажи ж ты что-нибудь, пока я не поехал и не придушил эту гниду голыми руками за каждую секунду твоей боли и отчаяния…  — Серёж… Я слышал… Он был здесь. Слышал как выпрашивал… Твоей помощи… Спасибо… Спасибо что отказал… Я видеть его не могу… У него ж теперь Ира есть… Вот к ней пусть и тащится!.. Сначала изменяет… Потом прощение клянчит… Гений херов!.. И тебя вмешивает… Хотя я сам… Сам вмешал… Ещё в ту ночь… Прости… Но ты же… Ты же понимаешь…  — Понимаю, тшш, тшшшш… Всё хорошо, всё чудесно… Я ж твой самый близкий друг, как и ты мой. Как я могу не прикрывать вечно твою очаровательную задницу… А на вопрос ты так и не ответил. Как ты себя чувствуешь, Сень?  — Чувствую… Овощем… Ой, Серёж… Куда это… — от всё нарастающего на нервной почве головокружения, Арс нелепо покачнулся, но, благо, его достаточно крепко обнимали, чтобы не дать так глупо упасть, эта маленькая, но самая крепкая на свете, опора уже никогда и никуда не денется, и он благодарен, искренне, глубоко внутри, как бы ни было тяжело, больно и плохо, как бы ни вело от усталости и всех невысказанных эмоций.  — Спокойно, держу, держу… Арсюш, давай обратно ляжем, хорошо? Я тебе потом водички принесу, тебе полегче станет, отдохнёшь чуть-чуть и я смогу тебя на воздух вывести, на солнышко, а то по цвету ты совсем уже мумия… Не волнуйся, пока не на улицу, только на балкон. Ну как, что думаешь? — с практически детской радостью видя слабый тяжёлый кивок, Серёжа максимально плавно и осторожно опустил друга на подушку, укладывая как можно комфортнее, напоследок тепло провёл по немного растрёпанным со сна мягким чёрным волосам, и тут же поднялся, спешно покидая комнату. Уже назрела мысль об ещё одной вещи, которая сейчас будет никак не лишней, и заняться этим лучше поскорее, чтоб не оставлять его надолго одного, мало ли чем это пока может кончиться. Узнавать возможные последствия нет никакого желания, пока достаточно и того, что имеется. Через минуту оказываясь на кухне, Матвиенко порылся по ящикам и скоро уже насыпал в красивый гранёный стакан немного серого порошка, налил воды и хорошенько всё перемешал, чтобы ничего лишнего не было заметно. Иногда успокоительное — единственный вариант реальной помощи, хотя бы временной, и с этим приходится считаться. Зная, как Арс не любит подобные вещи, и мысленно извиняясь перед ним за такие меры, его лучший друг быстро вернулся в спальню, осторожно напоил его со своих рук, чтобы обошлось безо всяких казусов, и снова ненадолго присел рядом, убирая стакан на тумбу и крепко сжимая чужую холодную тонкую ладонь. Сейчас перед ним лежал и пусто смотрел в стену, судорожно цепляясь за подушку свободной рукой, самый сильный человек, которого Сергею только приходилось знать за всю жизнь. Пройдя много трудностей и испытаний, сложив карьеру и семью, этот человек влюбился по-настоящему, казалось бы, обрёл настоящее счастье… И теперь сломанный, разбитый, не хочет больше знать этого мира и чувствует, как прекраснейшая светлая хрупкая душа разлетается на миллионы крошечных осколков. Его чертовски хочется спасти, хочется помочь, но как же это сделать, когда причинили такую ужасную боль и неизвестно, можно ли теперь вообще хоть что-то исправить… Но это совсем неважно. Всё исправить необходимо, без разницы, какими способами и путями. Прекрасные чарующие голубые глаза должны сиять так же ярко и радостно, как было все эти годы, в них должна вновь разгореться та самая волшебная искорка, всегда так согревающая всех вокруг. И его близкие сделают для этого всё. Всё и даже больше. С этой мыслью замечая, что Арсений вновь понемногу засыпает, даже хорошо, что в этот раз эффект успокоительного оказался таким, Серёжа потихоньку отпустил его, осторожно погладил по плечам, чтобы хоть немного расслабить этот горестно сжавшийся напряжённый комочек, тихо вздохнул и вышел из комнаты, вспоминая, где оставил телефон и работает ли он. Давно уже было нужно позвонить ещё одному необыкновенно важному человеку, неотъемлемой части их трудового коллектива, и, набирая давно знакомый номер, мужчина знал, что этого звонка очень ждут, поэтому, недолго прождав ответа, сразу перешёл к делу.  — Дим, здоров. Ты знаешь, что к нам в гости Шастун приходил? Да, представь себе, хватило наглости. Чуть не вломился в квартиру, плёл херотень всякую о конспирации, утверждал, что не виноват, и умолял помочь ему помириться с Арсом. И делал это мало того, что совсем не вовремя, так ещё и слишком громко и настырно. Как оказалось, в это время наш граф уже не спал. И всё слышал. Поз, после этого он морально умер. Просто умер и всё. Он не был таким ещё никогда. Я больше десяти лет его знаю. Всякий пиздец бывал, но такое… Я уже начинаю всерьёз опасаться за его психическое здоровье. Плакал долго, чуть в обморок не свалился, вообще никакущий… Пока спит вроде, но я ни в чём уже не могу быть уверен.  — Ох блять… Надеюсь он справится. Серёнь, у нас же съёмки новые через три дня, нас и так надолго отпустили. Что с ним делать, он хоть сможет из дома выйти? И как им там пересекаться? Взаимодействовать ведь всё равно придётся, как бы чего не вышло…  — Не знаю я… Самому пиздец тревожно. Многое зависит от поведения Шаста, но за него никто ж не может поручиться. Хоть понял бы, насколько накосячил… Только отказывается же видеть это.  — А хочешь я ему помогу, натолкну на мысли нужные? Тоже давненько контактируем, смогу явно достучаться. А ты обработай Арса пока, чтоб он воскрес хоть немного. Надо, чтоб при этой встрече они оба более-менее в адеквате были.  — Диман, спасибо, что б я делал без тебя. Тогда увидимся через три дня, на съёмках, надеюсь, вчетвером. Бывай, если что, сигнализируй в любое время, вдруг новости важные будут.  — Да без проблем. И от тебя жду того же, только напиши, если помощь нужна будет, сорвусь в любое время и примчусь на скорости света. Вы оба мне очень дороги, я не хочу, чтоб вы страдали. Улыбаясь чуть заметно и смущённо, Матвиенко сбросил вызов и выключил звук на телефоне, чтоб вдруг не потревожить столь важный сейчас отдых, ведь пришло время возвращаться на пост. У него лучший парень на свете, это давно очевидно и в лишних доказательствах не нуждается, но доказательств этих всё равно всё больше день ото дня, и это даже мило. Не приходится сомневаться в том, что Позов найдёт общий язык с давним другом, иначе быть не может, но это не мешает мысленно от всей души пожелать ему удачи, и тихо надеяться, что встреча через несколько дней обойдётся без лишних неприятностей.

* * * *

 — Антох, заходи, падай! — встречая одного из самых близких друзей довольной улыбкой, Дима энергично помахал ему рукой, приглашая за столик у окна, и мысленно бегло анализировал внешний вид Антона. Взъерошенный, немного растерянный, подавленный виноватый взгляд за искусственными искорками смеха в ярких зелёных глазах. Уже неплохо, значит, есть надежда достучаться до совести. Небольшая, но пока хватит и этого.  — Позян, здоров! Чего ты вытащил меня сюда, случилось чего? — сохраняя не очень искреннюю, но беззаботную улыбку, парень присел на указанное место и пока только выжидал, и близко не представляя, зачем его позвали, допускать мысли о самом неприятном, конечно, не хотелось.  — Да обсудить надо одну тему щепетильную, и по телефону это делать совершенно не с руки. — выждав пару минут и как раз дожидаясь заказанного кофе, Позов плавно отпил Американо из красивой белой чашки, и, зная, что сейчас его слушают более чем внимательно, первый на сегодня вопрос задал прямо, с Шастуном иногда нельзя по-другому. — Ты ж пару дней назад в гости к Матвиенычу ходил, да?  — А что, донесли уже? Ну ходил, и что? Мне к другу и коллеге в гости зайти уже нельзя? — видя и чувствуя напряжение собеседника, Дима понимал, что делает всё правильно, и отступать не собирался, иногда нужно и надавить, чтобы добиться результата.  — Не донесли, а поделились. И да, тебе туда пока нельзя. Тох, ты хоть понимаешь, что выкинул?  — Да ничего я не выкинул! Я не понимаю, чего он так завёлся, у меня не было ничего тогда с Ирой! — встреча была назначена в кофейне именно для того, чтобы не доходило до солидного повышения голоса, но до Антона это дошло только когда друг слегка одёрнул его за рукав серой толстовки. Это позволило немного притихнуть, но не успокоиться, праведное возмущение не так просто усмирить. — И я на следующий же день пробовал ему всё объяснить, меня послали и всё. Притом послал Матвиенко, задвинув Арса за свою спину, и тут же его бледного пришибленного за руки увёл куда-то.  — Ну ты же понимаешь, что это звучит максимально неубедительно? Что никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть твои слова? Что было бы максимально странно уехать с ней в другой отель и просто лечь спать? С чего бы верить такой версии? И ты же знаешь, какой Арс эмоциональный, какой ранимый, особенно, когда речь о тебе. Не то что о ваших отношениях, а просто о тебе. Ты должен лучше других это знать. И как по-твоему он должен был отреагировать на новости о твоих похождениях? Чего ты от него ждал? — не слыша ответа, да и не надеясь пока услышать, Позов решительно перешёл от вопросов к аргументам и объяснениям, коих никто не просил, но, всё же, сейчас они были необходимы. — Я ведь присутствовал тогда при вашей несостоявшейся беседе, видел всё не хуже тебя. И заходил вчера к Серёже. Я видел Арса. Антон, на него взглянуть страшно. Глаза пустые, бледный как смерть. Поздоровался со мной и всё. И на автомате за час моего пребывания там выпил десять кружек кофе. Больших, хороших. И выкурил половину пачки сигарет, попросил у меня, а я отказать не смог. А как отказать, когда он смотрит, как всегда, гипнотически, только взглядом мёртвым? А голос, что удивительно, обычный, живой, только тихий очень. Вот что такое профессиональный актёр.  — Да, актёр… Пиздец конечно. Ладно, допустим. Я должен был наверно заранее поговорить с ним, объяснить, предупредить, какие были цели и вообще… Но вот, я этого не сделал. Я сделал ему больно, хорошо. Но чего ты теперь от меня хочешь? Что я должен сделать, если мне уже несколько раз довольно убедительно сказали рядом с ним не отсвечивать? Возлюбленный твой вообще обещал под хохлому расписать, а мне такой орнамент как-то без надобности. — даже не собираясь скрывать всё ещё присутствующее лёгкое раздражение, Антон не хотел играть в детские игры, понимал, что реально виноват, но задачу это ничуть не облегчало.  — Тупить хотя бы перестань, как друга прошу. И на Серёжу не гони. Он заводной и вспыльчивый до чёртиков, а ещё защищать Арса готов до последнего. Это его лучший друг, и его боль Серёня воспринимает очень остро. И естественно источник этой боли готов разорвать на клочки. Но мы с ним оба прекрасно понимаем одну простую вещь. Вы нужны друг другу. Вот такие, какие есть, двое недотёп. Друг без друга вы всё равно не сможете, несмотря на всяких Ир и Алён. Они вам всё равно не заменят вашей любви, придурочной, но настоящей. — понимая, что этих бесспорных аргументов пока более чем достаточно, Позов плавно перешёл к предложениям, мерно постукивая пальцами по столику, разговор изначально ожидался непростым, поэтому удивляться пока нечему. — Мириться вам надо. И чем скорее, тем лучше, пока граф наш ещё хоть чуть-чуть живого может из себя строить. Поломал ты его хорошо, клеить теперь обратно долго придётся. Если совсем не рассыплется, тогда уж бесполезно будет. Ты же хочешь ему помочь? Ты любишь вообще его или всё, наигрался?  — Да что значит «наигрался»? Наиграться куклой можно, а он человек. — автоматически огрызнувшись, Шастун задумался на пару мгновений, тяжко вздохнул и дал максимально честный искренний ответ, и теперь чувствовалось, что он действительно начинает осознавать, как виноват, в такой ситуации это уже прогресс. — Конечно люблю. Как его не любить можно… И исправить хочу, что наломал случайно. И даже попробую, если Матвиеныч допустит. Только как теперь к Арсу подступаться, я вообще без понятия. Хотя, у нас же съёмки завтра… Может там попробовать?  — Во, можешь же думать, когда хочешь! Серёжу я предупрежу, он возражать не станет. Флаг тебе в руки, пробуй. Только не накосячь ещё больше, хорошо? Постарайся хоть, а то охрану уже даже я могу не успеть сдержать.  — Я-то постараюсь… Но что же мне делать, что ему сказать, чтоб не обидеть, чтоб ещё больше боли не причинить? — по взгляду умных зелёных глаз уже был виден напряжённый мыслительный процесс, это только воодушевляло, и понималось, что решение проблемы должно быть только его, иначе это будет элементарно нечестно, поэтому мешать ему никто даже не собирается.  — А это уж думай сам, я такие советы не рискну раздавать. Но предупрежу: на мгновенный результат не надейся. Может не раз, не два и не три пытаться объясниться придётся, так что, наберись терпения, и в бой. — пока можно ограничиться лишь искренними дружескими пожеланиями, иногда достаточно и их.  — Хорошо. Будем пробовать. Ладно, Дим, пойду я. Подумаю. Да и готовиться надо к съёмкам завтрашним… Задумчивый и немного помрачневший, Шастун поднялся из-за столика и быстро покинул кофейню, а Позов остался на месте, допивая кофе и набирая своему парню короткое сообщение. На сей момент он сделал всё, что только мог, теперь остаётся ждать результата и надеяться, что он будет положительным. Остаток дня пролетел незаметно, а съёмочный день стал непростым для всех. После отпуска всегда нелегко снова включиться в работу, но сегодня, как и ожидалось, главная проблема была далеко не в этом. Попов приехал на площадку вовремя, в обыкновенном виде, с привычной улыбкой, хитрым взглядом ослепительных голубых глаз… Только искренности в этом теперь не было ни капли. Восхитительная актёрская игра, но не более того. А главное, во время моторов не было обыкновенных, еле заметных, заигрываний с Антоном, попыток оказаться как можно ближе, пронзительных страстных взглядов, как бы случайных касаний и множества других, прежде обыденных, мелочей, уже воспринимавшихся, как что-то должное. Прекрасно понимая, что к чему, парень не подавал вида, что что-то не так, но в перерывах буквально бегал за Арсом, пытался поговорить, но тот постоянно уходил от разговора, а после и как можно дальше от Шастуна. Было видно, как ему больно, как непросто, обидно. Как хочется поверить, но пока это слишком тяжело. Все слова извинений звучат натянуто и фальшиво, и это невыносимо. И неважно, что фальшь может быть излишним волнением, а натянутость огромным чувством вины. Сейчас нет ни сил, ни желания хоть что-то анализировать, да и главное на работе — это работа. Но даже любимая работа может быстро утомить во всё ещё шатком состоянии, и это давало о себе знать. Когда за окном был уже вечер и отснять оставалось не так уж много, Антон на очередном перерыве между моторами заглянул в гримёрку, но никого там не нашёл, бегло окинул взглядом коридор, и от увиденного только тяжко вздохнул. Вот он, Арс, во всей красе. Стоит, опираясь на стену, пусто смотрит в потолок и уже с трудом держит глаза открытыми. Практически белый, зябко обнимает себя за плечи и, кажется, ничего вокруг не замечает. Ну что, сейчас или никогда. Набираясь смелости и решимости, Антон быстро преодолел небольшое расстояние, разделяющее их, осторожно опустил тёплую ладонь на чужое плечо и, не получая особой реакции, тихо подал обыкновенный голос, тёплый и чуть встревоженный, соответственно нынешним эмоциям.  — Арс… Эй, ты как? Тяжело, устал? Ты слышишь меня вообще? — боясь навредить ещё больше, Шастун не решался трясти его, чтоб хоть как-то привлечь внимание, и даже обрадовался, когда любимый, всё-таки, отозвался, хоть и ответ оказался более чем неожиданным, но ведь с этим человеком не бывает по-другому.  — Да, устал… Серёж… Помоги дойти… Я как-то не очень понимаю, куда… — от слабого хрипловатого низкого голоса пробрал лёгкий холодок, но сейчас нет времени концентрироваться на лишних эмоциях, ведь главное далеко не это.  — Ох ты господи… Конечно, сейчас, сейчас. Обопрись об меня, давай, вижу, сам не дойдёшь. Боже, ну руку хоть дай, я сам всё сделаю… — немного наклоняясь, чтобы быть на одном уровне, он перекинул чужую руку через собственные плечи, обхватил эту хрупкую фигурку за изящную талию, максимально бережно провёл до небольшого, но комфортного, диванчика в гримёрке, на него и усаживая, и присаживаясь рядом, знать бы, что делать дальше, но это, кажется, придётся вычислять исключительно опытным путём. — Вот, всё, сели… Арсюш, солнце, ты меня видишь вообще? Ты как чувствуешь себя, что не так?  — Тяжело… Плывёт всё… Я тебя не вижу… Но спасибо… Спасибо, я сам дальше… Отдохну чуть-чуть… И огурцом буду… — с трудом подавляя где-то глубоко внутри волну отвратительной горечи и ненависти к себе, ведь именно из-за него доходит до такого, Антон грустно улыбнулся на попытку слабо неловко похлопать его по плечу, понял, что нужно делать, и надеялся, что за такое его не проклянут. Поднимаясь во весь немалый рост, он нашёл на столике небольшую бутылку воды, и вылил не самую внушительную часть на голову Арсения, удивительно, но это сработало именно так, как было нужно. — Антон? Ты… Ты что тут забыл?  — Ну вообще-то это наша общая гримёрка. Да и нам с тобой нужно поговорить, как бы ты от меня ни прятался. Арс, пожалуйста, только дай мне объяснить, я же… — его не только увидели, но пока и вовсе не собирались слушать, только это уже не остановит. Если они не объяснятся сейчас, то могут уже не сделать этого вовсе, и это будет значить лишь одно — разрыв их отношений, а именно этого больше всего боятся они оба, хоть в этом и до сих пор трудно признаться даже самим себе.  — Мне не нужны твои объяснения. Твой выбор я понял ещё больше недели назад. Ты всё объяснил тогда… Больше можешь не утруждаться. — мгновенно меняя голос на пугающе ровный и ледяной, Арс старательно отворачивался, но максимально нежно и ласково его тут же разворачивали обратно, и увернуться от этих рук не было ни сил, ни желания. Видимо, деваться некуда, придётся выслушать, а там будь что будет.  — А я люблю трудности. И тебя может поэтому люблю тоже. Я объясню, и ты никуда отсюда не денешься, пока я не закончу. Слушай внимательно и смотри мне в глаза, раз узнал меня, их тоже должен уж как-нибудь различить. — не желая бороться с собственными эмоциями, Антон начал в немного хамской манере, но потом, всё же, смог исправиться и говорил куда спокойнее, под конец даже с ощутимой грустью и раскаянием, и это было абсолютно искренне, каждое его слово, и это нельзя было не видеть, не чувствовать. — Я. Тебе. Не. Изменял. Той ночью у нас с Ирой ничего не было, клянусь жизнью. Я уехал с ней только потому, что это было необходимо. Для имиджа, для контента и прочей этой чепухи. Для конспирации наших с тобой отношений. Прости, я должен был ещё тогда всё тебе объяснить, дурак, не задумался даже, что ты можешь не так всё понять… Что это может настолько тебя разбить. Прости, я никогда не хотел твоей боли… Я не хотел, чтобы с тобой происходило… Такое. Я люблю тебя и только тебя, я не могу любить кого-то другого… Арсюш, ты моё всё. Я не могу жить без тебя, и за эту неделю с небольшим лишний раз осознал это. Без тебя было очень пусто, очень тихо и холодно… Очень одиноко. Я понимаю, трудно так сразу поверить, трудно сразу простить такое, но, всё-таки…  — Где ты жил это время? С кем ты был? — всего два простых вопроса, тихо и холодно, и если ответа не последует сразу, то всё, что говорилось до этого, не будет стоить и ломанного гроша.  — В отеле, один. Это может подтвердить Дима, он часто приходил ко мне, он видел, там никого не было, Ира ни разу там не была, чем хочешь тебе поклянусь. Хочешь, нашей любовью поклянусь? Это самое ценное, что у меня есть, уже очень давно. — а тихий звонкий голос звучал всё более пылко, в такие моменты эмоции и правда чертовски распаляют, и иногда это даже к лучшему, как лишнее подтверждение честности, сейчас оно более чем необходимо.  — Не надо… Я верю. Не очень хорошо, но я вижу… Вижу твои глаза. Ты не врёшь… Я бы понял. Но смотри мне, если ты ещё хоть раз так… — попытка создать грозный вид не прошла, слёзы навернулись быстрее, и Арс буквально упал в руки Антона, прижимаясь как можно крепче и выпуская наружу всю боль и усталость, благо, никто не возражал, некому было это сделать.  — Спасибо, конечно… Я всё понял, не волнуйся. В жизни так больше с тобой не поступлю… Хороший мой, ну тшшшш… Господи, как ты дрожишь… Ничего, ничего, всё хорошо. Всё хорошо, я с тобой, я люблю тебя, я так тебя люблю… Я не могу без тебя, не могу и не хочу… — в глубине души, не веря своему счастью, Антон только теперь до конца понимал, какого человека так безрассудно полюбил, видел в полной мере, что сотворил с ним, и не мог удержать собственных слёз, от этого чуть путались мысли и слова, подрагивал и сбивался голос, но не ускользал смысл, и успокаивать любимого это совсем не мешало. — Я виноват, я так виноват… Прости… Арсюша, милый мой, родной, любимый, маленький… Я живу тобой, я не хочу по-другому… Тшш, тшшшш… Тебе и так нехорошо, куда так плакать ещё… Хотя нет, правильно, всё правильно. Выпусти это из себя, выпусти, потом будет легче… Я рядом, я держу тебя, не бойся. Хочешь — наори на меня, обругай, выплесни всё, что накопилось за это время. Я не обижусь, я же заслужил, я понимаю…  — Придурок несчастный… Я так… Так люблю тебя… Я тоже… Тоже… Живу тобой… Я не… Не хочу… Жить… Без тебя… — едва не переходя в крик, Арс всё не мог успокоиться, судорожно цеплялся за чужую рубашку дрожащими руками, и хорошо, что мешать ему никто не собирался, сейчас надо всё как следует выплакать, так выплеснуть всю боль, чтобы потом всё постепенно улучшалось, чтобы нечему уже было тянуть ко дну.  — А тебе без меня жить и не придётся, что выдумал… Всё хорошо, милый, всё в порядке. Хочешь — кричи, всем плевать, чем мы тут в перерывах занимаемся. Тебе больно, тебе трудно, так выплесни это. Не бойся, это нормально, тебе нечего стесняться, со мной уж точно. Давай, тебе полегчает сразу, обещаю, я знаю о чём говорю… Арс, кричи, давай! — на эмоциях рявкнув резче, чем надо было, Антон от испуга ненадолго зажмурился, тоже позволяя пролиться последним слезам и вырваться тихому отчаянному вскрику, когда на всю комнату и, возможно, весь коридор, прозвучал долгий дикий вопль, полный боли на грани агонии, но в следующую секунду крепче сжал объятия, ласково гладя любимого по спине, и, когда всё затихло, облегчённо выдохнул, но совсем расслабляться не спешил, пока слишком рано это делать. — Вот, молодец, умничка же… Вот, и плакать перестал, хорошо так. Как ты себя чувствуешь? Голова болит, силы хоть какие-то остались ещё? Я могу воды дать и таблетки поискать, вроде что-то такое брал с собой, не помню уже…  — Не надо… Я в порядке. Тоша… Не отходи… Пожалуйста. Ты мне нужен… Я люблю тебя… — на самом деле снова чувствуя себя чем-то сродни овощу, Арс слишком боялся отпустить от себя любимого хоть на миг, и ради этого готов был терпеть что угодно, и признаваться в чувствах хоть миллион раз в секунду, только бы максимально долго чувствовать его как можно ближе.  — И я тебя, золото моё… Конечно никуда я уже от тебя не денусь, ни на шаг. Давай сядем по-другому тогда, погоди… — быстро, но в меру аккуратно поворачивая Арса в другую сторону, Антон усадил его себе на колени, помог занять наиболее удобную позицию, крепко обнял и свободной рукой нежно поглаживал тёмную голову, уже прекрасно пристроенную на его плече, продолжая говорить чуть громче шёпота, так им обоим необыкновенно комфортно, а это пока самое главное. — Вот и всё, вот и замечательно… Часа полтора у нас есть, можешь поспать немного. И я перед последним мотором поговорю с Пашей, чтоб он тебя не трогал зря, а уж посидеть на месте и красиво поулыбаться перед камерой ты всегда сможешь, этого у тебя не отнять. И не смей так вздыхать, это даже не обсуждается. Ты устал, тебе нужен отдых…, и я дам его тебе, несмотря ни на что. А теперь спи, отдыхай, счастье моё… а я буду с тобой. Буду рядом, сейчас и впредь. Я ведь так сильно тебя люблю… Ласково поцеловав Арсения в холодный влажный лоб, Антон с усталой улыбкой наблюдал, как тяжело, тревожно, но его любимый начинает засыпать, а сам только начинал до конца успокаиваться. Приятно шокировало, в то же время заставляя неплохо задуматься, то, что за весь этот срыв от Арсения не прозвучало ни одного серьёзного оскорбления, проклятия, или чего-то в этом духе, хотя в таком состоянии нереально было оставить подобное при себе. Значит, ни о чём таком он даже не думал. Потрясающий человек, это как же надо любить, чтобы столько обижаться, но не возненавидеть… Как же Шастуну повезло найти такое сокровище и не потерять его так глупо. Да, этот этап вышел ужасно непростым для них обоих, но они, кажется, справились. Придётся ещё долго восстанавливать полное доверие, но самое сложное они ведь уже преодолели. А дальше обязательно будет легче. С таким-то богатым опытом.