Я бы все отдал

You never let your colors show Lose your face when we get close I've seen your pain nobody knows Cloudy June — Masterpiece

— Спасибо! Увидимся на выходных! — Ага, — Юнги старается улыбаться как можно веселее, — давай, беги уже, а то опоздаешь. Ему снова машут рукой, а потом он наблюдает за тем, как Чонгука подхватывают под руки одноклассники и тащат в сторону спортивной секции. Юнги смотрит в чужую спину еще около минуты; отворачивается, позволяя себе перестать улыбаться. Тяжесть внутри, кратковременно притупленная чужим присутствием, возвращается и начинает давить сильнее. Он бросает взгляд на небо и морщится. Только дождя сейчас для полной картины не хватало. Засунув руки глубоко в карманы куртки, он быстрым шагом покидает территорию старшей школы. Может ли стать еще хуже, размышляет Юнги, пока бежит в сторону станции метро, то и дело поглядывая на проезжую часть и прикидывая про себя, не поймать ли такси. Оказывается, хуже стать может. Он тормозит точно перед входом в метро и с удивлением смотрит на толпящихся людей и предупредительный знак, которого здесь не было еще полчаса назад: «Станция закрыта по техническим причинам. Приносим свои извинения за неудобства». Юнги упирается языком в щеку и обреченно выдыхает. Все-таки придется потратить последние деньги на такси. На фоне простуды, из-за которой пришлось взять два дня отгула на работе, стоять сейчас под дождем хочется меньше всего. Отгула, ну как же. Обычно больничный подразумевает под собой постельный режим и много горячего питья, а Юнги вот — сорвался с места сразу же, как только Тэхен попросил его закинуть Чонгуку его сменные кроссовки, которые тот оставил у него на прошлой неделе, так и не забрав впоследствии. Дождь начинает лить сильнее; Юнги пару раз толкают незнакомцы, на ходу раскрывающие зонты. Он перебирает в кармане мелочь и с бессилием на выдохе подходит к проезжей части, взмахивает рукой сразу же, едва завидев пустое такси. Машина останавливается возле него, но он не успевает и шагу ступить — какой-то мужчина, опередив его, запрыгивает в такси, и то сразу же срывается с места. Юнги сжимает в кармане уже нагревшиеся от его ладони монеты, провожая взглядом машину. И громко матерится вслух. Сначала ему отказывают в участии в проекте, о котором он мечтал год, потом сообщают, что в ближайшие месяцы премии лучше не ждать, затем арендодатель повышает плату за съем квартиры в полтора раза, аргументируя это скачком цен на недвижимость. Юнги не семнадцать лет, чтобы переживать из-за всего подряд (эйджист внутри радостно хрюкает от этой мысли), но все же… все же. Неприятности случаются, конечно же, никто от них не застрахован, но спизженное прямо из-под носа такси становится последней каплей. Буквально — последней. Юнги шмыгает соплями и сдавленно кашляет. Мало того, что два дня потерял из-за болезни — теперь придется потерять неделю, потому что он точно сляжет с чертовым бронхитом. Лучше бы он дома сидел. Лучше бы сказал Тэхену, что сейчас не самое подходящее время. Юнги угрюмо бредет вперед по улице, сметаемый ливнем, не переставая перебирать в кармане мелочь. Останавливается на перекрестке, чтобы перейти дорогу. Нет, не лучше. Ему ведь не сложно было. Помочь младшему брату лучшего друга — это совсем не сложно. Особенно, если любишь до потери пульса и того, и другого. Отсчет красных цифр на противоположной стороне дороге кажется отсчетом до исчезновения всего вокруг. Что изменится в таком случае? Ничего. Ничего не изменится. Если Юнги вдруг испарится и перестанет существовать, мир продолжит жить по своим правилам, жизнь не остановится, Вселенная не схлопнется. А так бы хотелось. Юнги свою жизнь ненавидит. Но еще больше ненавидит тот факт, что его исчезновение не сделает хуже. Быть может, только лучше. Ливень настолько сильный, что вода хлюпает в кедах, когда он переступает с ноги на ногу. В горле першит. Да, Юнги совершенно точно ненавидит свою жизнь. В ней нет ничего хорошего. Самое приятное, что в ней есть — это попить пива с Тэхеном в субботу и поиграть в приставку с Чонгуком сразу же после этого. Разве жизнь может быть более унылой и бессмысленной? Работа, что некогда была желаемой, но теперь люто ненавидимая, всего один близкий друг, никакой личной жизни, а еще безответные чувства, о которых Юнги предпочитает вообще не задумываться, потому что неправильные они совершенно и права на жизнь не имеют так же, как и он сам. Вот бы все это закончилось. Вот бы моргнуть и — оказаться в будущем, которое другое совсем, не похожее. Вот бы не пришлось жить несколько лет в этом дерьме, безрезультатно пытаясь из него выбраться. Почему время нельзя промотать? По ноге прилетает легким ударом; Юнги вздрагивает и оглядывается, замечает сбоку женщину ненамного старше него: на ней длинная юбка, полы которой насквозь промокли, на голове — пестрый платок, полностью скрывающий волосы. Женщина растерянно водит тонкой палкой туда-сюда, смотря пустым взглядом куда-то в пустоту. До Юнги сразу же доходит: она не видит. И настолько растеряна из-за шума ливня, что даже не услышала механического голоса сверху, оповестившего, что дорогу можно перейти. Вокруг — много людей. И все ее игнорируют. — Вам помочь? — он разом абстрагируется от всего, что творилось в его голосе, интересуется на ломаном английском. — Ох, — незнакомка, которая все же больше девушка, чем женщина, неуверенно замирает, — я буду вам очень благодарна, — отвечает она на корейском с сильным акцентом. Юнги замечает, что кожа ее лица очень смуглая, а вот глаза, напротив — ярко-голубые, хоть и смотрят в никуда. Наверное, незнакомка приехала прямиком из Средней Азии. — Я сейчас возьму вас за руку, не пугайтесь, пожалуйста, — предупреждает Юнги и аккуратно берет женщину за локоть; та мгновенно подстраивается под его движения, устремляя невидящий взгляд куда-то вперед, в сторону противоположной стороны дороги. Они переходят дорогу медленно, но все же уверенно, останавливаются под светофором точно тогда, когда зеленые цифры исчезают, и им на смену приходят красные. Юнги с грустью на лице выпускает чужую руку, думая о том, что даже другим он может помочь больше, чем себе самому. — Благодарю вас, Мин Юнги, — улыбается незнакомка, — за то, что помогли мне, несмотря на то, что творилось у вас в душе. — Погодите, откуда вы знаете мое имя? — пугается Юнги; его глаза расширяются. Он таращится на женщину напротив, пытаясь считать в выражении ее лица ответ на свой вопрос. — Вы…? Незнакомка роняет свою трость, и его внимание мгновенно рассеивается. Юнги приседает, поднимает палку, а когда выпрямляется, никого не видит перед собой. Голубоглазой женщины в платке больше нет перед ним. Она исчезла. Он сжимает в руке чужую трость и рвано выдыхает. Ему… привиделось? Ему… почудилось? Что только что произошло? Юнги оглядывается на всякий случай, рассматривая утопающую в ливне улицу: парочки под огромными зонтами, одинокие клерки, спешащие в офис обратно с перерыва, студенты с рюкзаками наперевес. Но ни одной женщины в платке. Он растерянно сжимает в руке трость. Ему ведь не могло показаться, потому что эта чертова палка все еще у него. Блять. Юнги жмурится. Чем дальше, тем больше ему хочется, чтобы все это прекратилось. Он сходит с ума. Он медленно бредет до ближайшей станции метро, доезжает до дома, насквозь промокший, а потом долго сидит на полу возле кровати, допивая последнюю бутылку соджу, что была в его доме. Юнги ненавидит: себя, свою жизнь, этот мир. Ему не повезло во всем. Особенно — с собой. Господи, какое же он ничтожество. Взгляд падает на трость, что валяется у стены — забрал с собой на автомате. Боже, кто ты такой, чтобы считать себя несчастным, если кто-то живет без зрения и храбр настолько, чтобы выйти из дома, не видя совершенно ничего? Он истерично смеется. Думает о кроссовках, что отвез сегодня Чонгуку. Который через полгода заканчивает школу. Который младший брат Тэхена — и пускай сводный. Юнги много о чем думает, когда позволяет себе завалиться набок и обнять себя руками. Это время не для него. Ему нужно промотать все это дерьмо. И оказаться в будущем. Там будет лучше. Ведь будет, ведь так и должно? Юнги позволяет себе провалиться в тревожный сон. Первое, что он видит, когда открывает глаза, — это книжная полка, которой на стене напротив никогда не было. Юнги растерянно и сонно моргает, садится, чувствуя боль в спине из-за того, что уснул на полу. У него уходит минуты две на разглядывание противоположной стены и осознание того, что стена вроде его, но… не совсем. Обои не те. Были бессмысленно белые, стали — бессмысленно бежевые. Он не мог забыть о том, как вчера изменил одну бессмыслицу на другую. Это ж сколько выпить надо было. Юнги нехотя шевелится, хватаясь за голову. Болит пиздец. Боль пульсирует так сильно, что хочется вскрыться. Он поднимается на ноги и бредет на кухню, где под ящиком с чаем и кофе спрятан анальгин. Выпивает таблетку, отстраненно с удивлением думая о том, что буквально на днях покупал целых две упаковки, так почему таблетка последняя? Где телефон? Где он его оставил? Сегодня последний день отгула, но ему абсолютно точно нужно выпросить еще один. Или уволиться нахуй. Телефона нет ни в прихожей, ни в гостиной. Юнги ходит по квартире, то и дело останавливаясь, потому что на глаза попадаются странные вещи вроде книг, которые еще не издавались, конфет со странными вкусами и приборов с тройными штекерами. Он возвращается на кухню, встает возле кофеварки с пустым лицом и наконец-то замечает. Телефон. Это же телефон? А что еще это может быть. Юнги поднимает смартфон, лежавший возле микроволновки, и с тупым лицом разглядывает широкий экран, который при нажатии раздвигается вверх и становится едва ли не вдвое больше, что не может не напугать. Понятно. Он все еще спит. Ему снится какой-то совершенно идиотский кошмар. Юнги разворачивается к гостиной, чтобы мирно лечь в кровать, но спотыкается и падает вниз, так больно прикладываясь головой в конце, что сам же глохнет от своего вопля. Крик все еще стынет в ушах, отходит на задний план, исчезает. Юнги — так и лежит, сжимая в руках странное устройство. Удары сердца вторят ударам в голове, которые давят на барабанные перепонки. Тук, тук, тук. Бум, бум, бум. Он садится. Подносит к лицу недо-телефон, что сжимал в своих руках. А следом орет. Просто так орет, надеясь, что проснется от своего же крика. Ничего не происходит. Только слышится возня сквозь стены откуда-то с этажа повыше. Что… какого… что…? Юнги подрывается на ноги, игнорируя пульсирующую боль в висках, и дает деру в гостиную — в то место, где у него был компьютерный уголок. И вместо полноценного компьютера находит лишь ноутбук. Его… ограбили? Юнги стоит посреди комнаты и истерично трясется, не понимая, что происходит; телефон, который он сжимал в руке, выскальзывает из ладони и с глухим звуком ударяется об пол. Юнги уснул. И Юнги проснулся в своей квартире. Которая как будто не его. Он бредит. Он все еще не протрезвел — и похуй, что накануне почти не выпил ничего. Юнги шарит руками по полу и находит на полу странное устройство, в котором недавно признал телефон. Елозит пальцами по задней панели, надеясь, что там есть считывание по отпечатками. Экран загорается. Повезло. Что происходит, что происходит, что происходит? Что делать, что делать, что делать? Юнги заходит в книгу контактов в телефоне и стынет про себя. Всего лишь четыре записанных номера: мать, старший брат, неизвестный человек по имени Чонхён и… Тэхен? Он зачем-то оглядывается по сторонам, будто боясь, что кто-нибудь долбанет его палкой по голове, и нажимает на вызов. Пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Алло? У Юнги все органы рухают вниз разом от облегчения. — Тэхен? — непроизвольно повышает он голос. — Это я, Юнги! На том конце провода молчат. Молчат пять секунд, десять. У Юнги — начинают сдавать нервы. Он падает на кровать и перехватывает телефон другой рукой.  — Тэхен?! — Да, — слышится в трубке, — я тут. — Мне срочно нужна помощь, потому что я- — Почему ты звонишь? Юнги, не успевший договорить, замирает. Стынет, замерзает, леденеет внутри себя. Потому что голос единственного близкого друга слышится чужим и бесконечно далеким. Будто Тэхен знать его не знает. И действительно искренне не понимает, почему Юнги- — Я… — он захлебывается в готовящихся вырваться словах, — я просто… я не… — Хен, — голос Тэхена звучит устало, — может, хватит? — Что хватит? — у Юнги не то что губы дрожат — он весь дрожит. — Хватит пытаться воскресить мертвых. Пальцы инстинктивно сжимаются и следом расслабляются. Из конечностей вся жизнь уходит, пока Юнги таращится в стену, слушая в трубке дыхания самого близкого в своей жизни человека. — Тэхен, — пробует он, совершенно потерянный в пространстве, — что… — Прекрати мне звонить, — говорят ему и следом сразу же сбрасывают. Юнги сползает на пол, обтирая спиной весь косяк. Сидит, смотрит в сторону гостиной, разглядывая рабочий стол с ноутбуком, который никогда не покупал. Делает попытки подумать хоть о чем-то, но в голове совершенное ничего. Вакуум. Трясущиеся пальцы, сдавливающие не-его-смартфон, оставляют на экране жирные разводы. Четыре контакта. Стоит позвонить матери? В полицию? Что он должен делать? Что ему, блять, делать? Он снова подносит к лицу телефон. Вновь вспоминает, что в нем всего четыре номера. И со сбившимся дыханием на память набирает номер Чонгука. Мерзнет сердцем, отсчитывая гудки. И натурально умирает, когда те прекращаются. — Алло? — Чонгук, — Юнги заставляет себя говорить, — это… Юнги. Тишина. Опять — тишина. Будто никто теперь не хочет его слышать. — Что-то случилось? — следует сдержанный вопрос, и он шумно выдыхает, даже не пытаясь этого скрыть. — Мы можем встретиться? — мгновенно отстреливает Юнги, боясь, что трубку положат. Снова тишина. Долгая, томная. Чонгук шуршит чем-то, вздыхает вроде, а затем будто бы нехотя соглашается: — Хорошо. Приезжай к моему университету через час. — К какому униве… — не успевает закончить Юнги, но Чонгук уже сбросил. Он медленно, на автомате отнимает телефон от уха. В голове пусто — настолько, что там даже ветер не свищет. И головная боль исчезла. Ничего не осталось — лишь пустота. Юнги не до конца осознает, сколько так сидит: минуту, две или весь тот час, который был должен уйти на дорогу до- Он поднимается с кровати. Бездумно делает круг по гостиной. Бездумно смотрит на рабочий стол с сиротливо лежащим на нем ноутбуком. Бездумно проводит пальцами по корешкам бесчисленных книг, которых у него никогда не было много. Садится обратно. Чужая-не-чужая квартира. Четыре контакта в телефоне, который не принадлежит ему. Тэхен, просящий его больше не звонить. Чонгук, что учится в университете. Юнги подносит смартфон к лицу, снимает его с блокировки и смотрит на дату. «18 апреля 2025 года», — значится на самом верху экрана, а у него — сердце проваливается куда-то ниже, чем в пятки. Юнги так и сидит — без сердца, — таращится на цифры и дышит слишком коротко и мелко, чтобы кислорода хватало. Он подрывается с места и подбегает к окну, распахивает его настежь и делает судорожный вздох, почему-то представляя, как не успевает сделать это и умирает на полу, из последних сил пытаясь протянуть руку к подоконнику. Он уснул душным вечером тринадцатого сентября двадцать первого года. А проснулся спустя почти пять лет. Юнги дышит, дышит и надышаться не может. Каждый вздох кажется последним. Пустота, завоевавшая его сознание на несколько минут, решает взять перерыв, и на сцену выходит паника: дикая, яростная. Он лихорадочно мечется по комнате, не в силах решить, в какую сторону кинуться, спотыкается без конца, тянет свои дрожащие руки туда-сюда, словно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Спустя почти пять лет. Юнги все же путается в ногах и падает на пол, ударяясь виском. Лежит на полу, не двигаясь, и не сразу понимает, что смотрит точно под свою (или нет?) кровать. Пыльно — просто жуть. И там, в самой грязи, лежит трость, которую буквально вчера он унес с собой домой. Трость, которая принадлежала странной слепой незнакомке, которую он перевел через дорогу. Юнги протягивает руку вперед, обхватывая ладонью прохладный металл. «Благодарю вас, Мин Юнги. За то, что помогли мне, несмотря на то, что творилось у вас в душе». Может ли такое быть, что…? О, господи, у него нет на это времени. Он должен встретиться с Чонгуком. Юнги на шатающихся ногах поднимается с пола, все еще сжимая в руке трость. Университет. Чонгук попросил его приехать к университету. Но к какому? Какому, блять? Откуда Юнги знать, где Чонгук сейчас учится, откуда- Ёнсе, факультет бизнеса и экономики. Он собирался поступать туда. Какова вероятность, что у него получилось? Времени на раздумья уже не остается. Юнги выскакивает из квартиры, забыв запереть за собой дверь. Улицы выглядят непривычно, но летающих машин без колес, слава богу, нет. Он бежит вперед по улице и молится, чтобы ближайшая станция метро была все на том же месте, и да — ему впервые на его памяти в чем-то везет. Юнги с такого размаху влетает в турникеты, что едва не переваливается через них рыбкой вперед; что-то пикает, и турникеты раздвигаются. Он смотрит на телефон, который так и не выпустил из рук. Опять повезло. До Ёнсе добираться около получаса. Юнги — уже через двадцать пять минут стоит возле входа на территорию университета и тяжело дышит, молясь, чтобы не ошибся. Ведь если он проебался и здесь, то… то что? Да ничего, пожалуй. Ничего не будет. Вот теперь — действительно. Проходит минута, две, пять, десять. Дыхание давно выровнялось, а щеки — утратили румянец после долгого бега. Юнги растерянно стоит рядом с воротами и каждые несколько секунд делает непроизвольный шаг назад. Ошибся. Он проебался. Чонгук не здесь учится. Может, позвонить ему еще раз? Может, извиниться и попросить о другой встрече? Может- — Привет. Юнги вздрагивает, глядит в сторону и — да. Перед ним Чонгук. Повзрослевший на несколько лет, выше на полголовы. Но все еще Чонгук — Юнги не смог бы его не узнать. Дыхание застревает в горле, когда до него доходит — ему не улыбаются. Ни намека на улыбку. Лишь внимательный, серьезный взгляд. И глаза — глаза совсем другие. На Юнги не смотрят так, как раньше. На Юнги смотрят как на старого знакомого, который задолжал большую сумму денег и пришел просить еще с очередной свежей отмазкой. Сердце начинает бешено колотиться. — Привет, — голос звучит неестественно, сердце — бесится. — Ты хотел поговорить? — Чонгук вполне расслабленно сжимает в руке лямку рюкзака, закинутого за спину, смотрит все так же серьезно и будто до упрямого спокойно. Ждет ответа: терпеливо с одной стороны, но слегка раздраженно — с другой, если кинуть быстрый взгляд на его ноги, одна из который методично притоптывает на месте. — Да, я… — Юнги сглатывает и старается взять себя в руки, — хотел. Хотел поговорить. — Пойдем, — кивает Чонгук. Они молча идут вперед по улице, минуют станцию метро. Внутри в геометрической прогрессии нарастает уверенность в том, что произошло нечто ужасное. Потому что Чонгук никогда не молчал рядом с ним. Чонгук никогда не смотрел на него так, будто ждал подвоха. И Чонгук никогда не отстранялся на него на автомате, стоило Юнги слегка отклониться в его сторону. Чонгук всегда улыбался. Он… улыбался. Всегда, абсолютно всегда. А теперь кажется, словно его, Юнги, молчаливо презирают за что-то , однако не спешат озвучивать свои мысли вслух. От гнетущей атмосферы становится тошно — в прямом смысле. Юнги непроизвольно накрывает ладонью рот, вспоминая недавнее тэхеново «прекрати мне звонить». — Так о чем ты хотел поговорить? Они доходят до небольшой парковой зоны возле какой-то средней школы, синхронно останавливаются возле крайней скамейки. Юнги пару секунд таращится на пятилетнего ребенка, которого мать катает на крошечной карусели, и собирается с духом. — Ты можешь мне не верить, но… — он бросает быстрый взгляд на Чонгука, который не сводит взгляда со школьной спортивной площадки невдалеке, — я очнулся недавно и понятия не имею, что происходит. Вчера, когда я засыпал, было тринадцатое сентября двадцать первого года, но когда я открыл глаза… — Юнги замолкает, когда слышит шуршание сухой земли под чужими ногами; Чонгук разворачивается к нему лицом и теперь смотрит прямо, совсем не избегая взгляда. И это заставляет опять растеряться. — Мы не говорили четыре года, и это первое, что ты решил мне сказать? Он на автомате разевает рот, проглатывая остатки невысказанных слов. Сердце, что не переставало бешено колотиться все это время, резко убавляет свой темп. Словно предупреждает, что скоро остановится вовсе. — Четыре года? — Думаешь, что прошло меньше времени? — Чонгук склоняет голову к плечу. Они не разговаривали четыре года. Юнги отворачивается. Разве так может быть, чтобы он и Чонгук перестали разговаривать? Он вспоминает Тэхена. Наверное… наверное, может. Но почему? Почему?! Юнги бы ни за что, никогда, ни под каким предлогом- — И зачем я согласился встретиться, — Чонгук издает разочарованный смешок, — сам не знаю. — Послушай, — пробует Юнги увереннее, — я не шучу насчет своих слов. Я не тот Юнги, которого ты знаешь. Я сначала позвонил Тэхену, но он послал меня и- — О? — Чонгук удивляется. — Тэхену? Впрочем, — он отводит взгляд, — это куда более объяснимо, чем то, что ты позвонил мне. — За что вы ненавидите меня? — Юнги начинает терять надежду. Теряется так же, как теряется человек напротив него в попытках найти достойный ответ. — То есть? — Чонгук вскидывает голову. — За что? Мы не… я не ненавижу тебя, хен. Никогда не ненавидел. Он совсем другой, если подумать. И дело не только во внешности. Юнги знает этого Чонгука, но вместе с тем — видит впервые в жизни. Его глаза — главная причина. Они совсем другие. Они смотрят по-другому. Уже начавшее чахнуть внутри начинает свой путь к смерти еще стремительнее. — Что произошло? — тихо спрашивает Юнги. Совсем не то, что он должен спрашивать. Ведь глупо звучит это в существующем контексте, совершенно нелепо. Вопрос, достойный человека, по которому плачет психушка. Не мог же он и правда забыть последние четыре с лишним года. Не мог же. Не мог. Он эти несколько лет просто не жил. Кто-то их для него промотал — как он и просил, обращаясь к дождливому небу вчера, думая о том, насколько его жизнь ничтожна. Он так хотел оказаться в будущем и не проживать будущие мгновения, которые заранее видел бракованными и обреченными. Он поставил на них крест. И мечтал лишь о том, чтобы все это закончилось в один миг. — То есть «что произошло»? Ты серьезно? — Чонгук приподнимает брови. — Да ничего, в принципе, если так подумать, — слышится тяжелый вздох. — Послушай, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но, может, мы все-таки оставим это в прошлом? — Что именно? — Юнги таращится себе под ноги. Он хотел узнать, что происходит, но только еще сильнее запутался. Он хотел узнать, какой стала его жизнь, но лишь еще больше потерялся в лабиринте своих вопросов. Чонгук не отвечает; опять разглядывает спортивную площадку. Глядит все и глядит на нее, а когда Юнги окончательно отмирает внутри себя, разворачивается к нему и вдруг накрывает ладонью его волосы. И впервые улыбается. — Я ни в чем тебя не виню. Ты все правильно сделал. Потому что сейчас у меня все хорошо. Надеюсь, и у тебя будет когда-нибудь. И Чонгук уходит, даже не давая Юнги возможности опомниться. Он стоит посреди крошечного парка и смотрит в чужую удаляющуюся спину, которая исчезает уже через минуту. Чонгук не оглянулся ни разу. А Юнги — хочется оглядываться до конца своих дней. И сожалеть — о чем-то, что так и не сформировалось в его голове. Начинает накрапывать дождь: мелкий и мерзкий, тарабанящий не только по голове, но и по оборванным струнам внутри. Он идет в сторону метро, едва перебирая ногами, и пытается заставить пустоту в голове исчезнуть. А она такая родная, почти теплая. Просит дать ей властвовать над собой сейчас и впредь. Юнги сжимает руки в кулаки, когда выходит на свой станции и готовится закричать в небо: от бессилия, ужаса, непонимания. Никто не скажет ему, что теперь делать. Никто ему не поможет. Возле скамейки у его подъезда маячит яркий-яркий зонт с рисунком подсолнухов; Юнги останавливается не из-за него, если честно, он просто останавливается — будто наткнувшийся на невидимую стену. Стоит на месте, чувствуя, как все новые и новые капли дождя стекают ему за шиворот, таращится на яркий рисунок цветов. Купол зонта вертится из стороны в сторону, а затем приподнимается, показывая лицо. Юнги вздрагивает, когда видит Тэхена. Тэхена, который буквально пару часов назад просил его больше никогда не звонить. Просил не пытаться воскрешать мертвых. Но этот же Тэхен стоит сейчас под дождем возле его подъезда, кладя железную трость зонта себе на плечо. И смотрит выжидающе. А Юнги — не хочется заставлять его ждать. Зонт мгновенно меняет свое положение, едва ему стоит остановиться возле Тэхена, который берет ручку зонта в другую руку и накрывает куполом и чужую голову тоже. Юнги коротко вздрагивает, когда больше не чувствует дробь капель дождя на своем лице. Он молчит. Тэхен — молчит тоже. Они просто смотрят друг на друга. — Ну и? — первым тишину нарушает Тэхен. — Что? — Юнги смотрит в сторону детской площадки, поджимая губы. Совсем не знает, что говорить. — Что случилось? — Ты сказал больше тебе никогда не звонить, — он сжимает губы сильнее, — и был предельно ясен в своей просьбе. — Сказал, — кивает Тэхен, — было дело. Но и ты не стал бы звонить мне просто так. — Зачем ты пришел? — Чтобы понять, что произошло, — на него смотрят, как на дурачка, — ты же знаешь, что я не смогу спать спокойно в противном случае. — Знаю, — Юнги борется с улыбкой, но та все равно терзает его плотно сжатые губы, — и все же лучше бы ты дома сидел. — Ага, — Тэхен складывает зонт, предоставляя их обоих дождю, — есть такое. Чай нальешь? Юнги понятия не имеет, что ему думать, говорить, делать, когда жмет на кнопку лифта. С цифрой своего этажа. Который его, но вместе с тем — нет. Как ему объяснить Тэхену все, что произошло? В первый раз не получилось? Не получилось объяснить даже Чонгуку, который… который просто ушел, ни разу не оглянувшись. И сказал, что ни о чем не жалеет. Но как быть с самим Юнги? Он жалеет обо всем на свете прямо сейчас, хотя даже не сделал ничего. Может, в этом проблема? В квартире Юнги наблюдает за тем, как Тэхен привычно снимает сначала левый ботинок, затем — правый. Как привычно коротко встряхивает зонт, после ставя его у входа. Как привычно зачесывает влажной ладонью челку назад, как он это делал всегда после дождя. Юнги наблюдает во все глаза, но понимает, что Тэхен — он хоть и Тэхен, но уже давно нет. Волосы теперь черные, взгляд — осунувшийся, но плечи — почему-то широко расправленные. Словно он к Юнги домой не говорить пришел, а защищать честь принцессы, запертой в башне страшного дракона. — Я не знаю, где здесь чай, — разочарованно и тихо говорит Юнги на пороге кухни. — Не страшно, — Тэхен открывает холодильник и находит в нем бутылку пива. — И как так вышло, что ты не знаешь, где хранится чай на твоей собственной кухне? — Потому что я впервые ее увидел пару часов назад, — он садится на барный стул, — не ее конкретно, а… все остальное. И то, во что превратилась эта квартира. Тэхен открывает бутылку, зажав ту между бедер, и делает первый громкий глоток, приподнимая брови. Юнги его вопросительный взгляд пытается игнорировать, ибо не знает. Не знает, понятно? Что здесь говорить, все ту же шарманку заводить? Никто ему не поверит — даже Тэхен. Уже не поверил. — Почему ты решил прийти? — Юнги глядит на своего самого близкого друга, прекрасно понимая, что сейчас… сейчас они, кажется, совершенно чужие друг другу люди. Почему? — Во-первых, потому что я не мудак и, когда я не на эмоциях, я могу эти самые эмоции фильтровать, — Тэхен задумчиво отпивает пиво, — а, во-вторых, потому что мне позвонил Чонгук и сказал, что ты попросил его о встрече. Хочется инстинктивно сжаться, но Юнги продолжает бездвижно сидеть на стуле, перебирая свои сложенные пальцы. Отстраненно вслушивается в то, как чужая рука играется с железной пробкой от бутылки пива. Та противно скребет по столу. — Можно попросить у тебя кое-что? — Юнги вскидывает голову. — И пусть это будет последнее, о чем я попрошу. — Вперед, — соглашается Тэхен. — Ответь мне, — он хлопком накрывает ладонью пробку бутылки, чтобы та перестала противно звенеть, — максимально честно и не думая, будто я тронулся умом. — Хорошо, — чужая голова неопределенно качает пару раз. — Почему мы перестали общаться? Тэхен искренне удивляется; хмурится до того жутко, что самое время испугаться, да Юнги не до того — он во все глаза наблюдает за чужим лицом, боясь пропустить ответ. Тэхен, убедившись в том, что он совсем не шутит, громко ставит бутылку на стол и горько усмехается. — Ты сам попросил. — Я бы ни за что, — отрезает Юнги. — Но ты попросил, — его награждают грустным взглядом, — после того, как я около года пытался вдолбить тебе, что… — Тэхен жует нижнюю губу и снова хватается за бутылку, — что жизнь, блять, не закончилась. — Но я? — он слишком занят выяснением причин, у него нет времени чувствовать чувства. — Послал меня нахуй, — ему салютируют пивом. — Но ты все же здесь. — Но я все же здесь. Хотя не хочу пиздец как просто. Юнги молчит. Все-таки пытается профильтровать узнанную информацию. Не получается ни черта. — Почему Чонгук… — пробует он, но его жестко прерывают: — Боже, Юнги! — Тэхен подскакивает со стула. — Ты и правда будешь делать вид, что не знаешь нихуя? Серьезно? Теперь? Правда, вот теперь, спустя столько лет? Ты отверг его чувства, а потом зачем-то сам сидел и сопли жевал! А мне что было делать с этим?! Кому-то совершенно точно надо выговориться. Юнги шумно сглатывает, про себя заключая в рамку слова «отверг его чувства». Молчит. Подбивает продолжить или — закончить. И Тэхен делает это. — Какой ты хотел от меня реакции, когда моему младшему брату говорят «прости, я не тот, кто должен быть рядом с тобой»? И когда слова эти принадлежат моему лучшему другу? Мне что, надо было танго от счастья станцевать?! — у Тэхена краснеют шея и уши, как всегда бывает, когда он жутко злится. Юнги даже усмехается коротко этой мысли. — А потом? То, что ты потерял одну работу, потерял другую? Ушел в свою депрессию, сказав, что просрал свой талант, свою жизнь, что ничего не достоин? Мне что, надо было из соски тебя кормить, на своем горбу годами из ямы вытаскивать?! Я тебе не нянька! Слишком много информации за раз. Юнги тарабанит пальцами по столу; перебирает ими в одну сторону, другую. В ушах шумит немного, в голове — пусто. Предсказуемо, наверное. — Но ты здесь… — тихо повторяет он свои недавние слова зачем-то, хотя хотел сказать что-то совершенно другое. — Видимо, я все-таки твоя нянька, — резким тоном обрывает его Тэхен, — но так и знай, это последний раз, когда я прихожу к тебе, потому что побоялся, что ты шагнул с моста. Придурок. Разберись в себе для начала, а потом уже названивай тем, кого ты сам же нахуй послал. Ни мне, ни Чонгуку не нужны такие люди в жизни. Как бы сильно мы тебя ни любили прежде. Особенно он. — Хорошо, — соглашается Юнги, не поднимая головы. Он не пытается удержать Тэхена, рассказать ему, в чем дело. Не пытается объяснить, что он — это не он совсем. Что не помнит, не знает ни черта. И Тэхен уходит, будто даже и не надеясь, что его остановят. Он уже все сказал: «Разберись в себе». Юнги — подходит к окну и смотрит на свою крошечную улочку, провожая взглядом чужой яркий купол зонта. Потерял одну работу, потерял другую. Решил, что просрал свой талант, что просрал свою жизнь. Отказался от самого близкого друга. И отказался от чувств, которых на самом деле желал больше всего, все же думая, что не достоин их испытывать. Но испытывал ведь. И оказалось, что не один он — все это время. Но Юнги ушел на дно, потому что решил, что его дом именно там, далеко внизу. Он решил. Только он — никто не принимал это решение за него. Яркий зонт с рисунком подсолнухов исчезает в переулке; Юнги — отворачивается от окна. Так вот, какой его жизнь станет через пять лет. Он не хочет ее, жизнь эту — вот такую. Не хочет. А ведь сам просил. Более того — сам ее прожил. Все эти неполные пять лет. Кто жизнь эту жил? Юнги. Получил то, о чем просил. Думая, что хуже уже не будет. А ведь могло, — но стоило просто руки не опускать. Он — опустил. Опустил, сам о том не зная. Зато знает теперь. Ведь не может быть такого, чтобы он отказался от дела своей жизни. Да, бывали темные дни, бывали провалы, бывало всякое, но такое? Нет. Не может быть такого, чтобы он отказался от Тэхена, который был его опорой столько лет, не отворачиваясь никогда? Нет. Не может быть такого, чтобы чувства, которые давили на Юнги два года, оказались взаимными, но он взял — и отверг их? Нет. Не могло. Ничего из этого — не могло произойти. Потому что еще не произошло. Он срывается с места, задевая ногой трость, что валялась на выходе из гостиной. Подхватывает ее на лету и выскакивает из квартиры, как был — в одной футболке и домашних тапках. На улице все так же льет, как из ведра. Юнги бежит вперед, шлепая по лужам и спотыкаясь через раз, потому что в шлепках бегать — удовольствие такое себе. Те громко хлюпают, когда он тормозит возле станции метро, игнорируя удивленные взгляды прохожих. И он их игнорирует и дальше. Когда Юнги покидает метро на нужной станции, дождь, только сбавивший обороты, вновь усиливается. В насквозь мокрой одежде он подходит к светофору и сжимает в руке трость. Подносит ко лбу ладонь, пытаясь спрятать глаза от летящих в них каплей. И не видит ничего, кроме залитой водой проезжей части, машин, что расплескивают лужи, и прохожих под зонтами. Он стоит. Стоит десять минут, двадцать, полчаса. Стоит час. Совсем не двигаясь. Через два Юнги сдается, когда его в очередной раз задевают зонтом, и отходит вбок. Садится на одинокую скамейку рядом с автобусной остановкой. Зажимает трость коленями и прячет лицо в мокрых руках. Так сильно закричать хочется от бессилия, но в горле ни единого звука не рождается — только хрип, которого за шумом дождя и проезжающих мимо машин не слышно. Что он хотел найти здесь? Решение? Ответы? Какую-то волшебную воронку, что затянет его обратно в свое время? Нет здесь ничего и никогда не будет. Теперь уже нет. — Я бы все отдал, чтобы просто быть собой, — шепчет он в свои ладони. — Спасибо, что приберег ее для меня, — ощущение зажатой меж коленей трости пропадает, и он вскидывает голову. Рядом с ним на скамейке сидит отдаленно знакомая женщина в длинной юбке, которая почему-то остается сухой, несмотря на дождь. Она берет трость в другую руку, аккуратно поддевает концом упавший с дерева лист и переводит взгляд на Юнги. Улыбается. И в речи ее акцента больше не слышно ни капли. — Вы… — он борется с желанием подскочить со скамейки и начать тыкать пальцем; усилием воли заставляет себя сидеть на месте. — Ну как твое путешествие? — незнакомка складывает трость. У нее все такая же смуглая кожа и платок поверх головы, скрывающий волосы. Вот только она переводит уже абсолютно точно видящий взгляд на пешеходный переход в паре десятков метров от них. — Это вы? — Юнги все же приподнимается с места. — Это из-за вас?! — Меня? — на него удивленно оглядываются; он встречается взглядом с ярко-голубыми глазами. — Это только ты, Мин Юнги. Я лишь отблагодарила тебя за помощь. — Хуево отблагодарили, знаете ли, — он шлепается обратно на скамейку. — Разве? — ему снисходительно улыбаются, а затем легко касаются плеча, — это как посмотреть. — Женщина улыбается шире. — Впредь думай о том, чего просишь от жизни. И о том, что на самом деле ценно. Надеюсь, в следующий раз увидимся при других обстоятельствах, Мин Юнги. Больше нет чужого лица перед глазами. Нет дождливой улицы и шума листвы одинокого дерева, что возвышалось над скамейкой. Нет противного ощущениях бьющих по щекам капель. И холода, забирающегося за шиворот. Ничего нет — темнота только на долгие несколько секунд. Юнги, задержавший дыхание, резко выдыхает и в последний момент успевает шагнуть вперед, занося перед собой ногу, чтобы не упасть. Таращится на свой кроссовок, твердо стоящий на асфальтной дорожке. Смотрит на него и смотрит — бесконечное число минут по ощущениям. Поднимает голову. Видит кирпичное ограждение, железные прутья вдали, через которые можно рассмотреть спортивную площадку. Видит школьников, что проходят мимо него: девчонок и мальчишек, и все они то с большими сумками, то рюкзаками. Спешат куда-то. И его не замечают совсем. Юнги чувствует свое сердце не в груди — в горле; сует руку в карман джинсов и достает из него телефон. Свой. Правда ведь — свой. «13 сентября 2021 года». Сил хватает только на то, чтобы отойти вбок, где растут недавно высаженные клумбы, и, споткнувшись о какой-то камень, плюхнуться задницей прямо на землю. Юнги игнорирует боль в копчике — продолжает таращиться на экран своего смартфона. На дату. Он… он дома? Он дома. Он дома. Почему? Ему приснилось? Почудилось? Кто-то накачал его наркотиками? Он был в бреду, ведь так? Он никак не мог оказаться во времени на пять лет вперед, он не мог встретить Тэхена, что больше не хочет знать его, он не мог встретить Чонгука, что говорил ему «я ни в чем тебя не виню, но больше тебя в своей жизни видеть не хочу». Не мог. Он никак- Взгляд, едва оторвавшийся от экрана телефона, первым делом цепляется за юбку какой-то школьницы, которая, будто почувствовав его взгляд, оборачивается на него. Улыбается, светя своими голубыми глазами издали. И нет больше платка поверх волос и трости в руках. Юнги вздрагивает, когда ему коротко подмигивают и исчезают в толпе, затерявшись среди учащихся. Он поднимается на ноги и широко усмехается. А ведь ему всю жизнь твердили не верить в нечто подобное. В кого-то, подобной той, кого он встретил… случайно? Юнги набирает Тэхена быстрее, чем успевает думать. — Эй! — смеются ему с другого конца провода. — Ты звонишь поругаться, да? Блин, ну извини, я никак не мог сам завезти ему эти дурацкие кроссовки- — Все в порядке, — улыбается Юнги, — все в порядке, — чуть тише повторяет он. — Я уже на месте. — Уже? Ладно, позвоню вечером! — Тэхен! — спешит он, боясь, что вызов сбросят. — Что такое? — Я никогда и ни за что не попрошу тебя исчезнуть из моей жизни, — Юнги смотрит в сторону неба, на котором начинают скапливаться тучи. Тэхен громко смеется и ойкает — наверняка натолкнулся на что-то, не следя за дорогой. — Ты там уже припил в обед, да? Меня погоди до вечера уж. До связи! Он сжимает в ладони телефон и смотрит вперед. Видит Чонгука, что покидает школьные ворота в компании одноклассников. Наблюдает за тем, как тот прощается с некоторыми из них и оглядывается, поворачиваясь вокруг своей оси. Явно ищет кого-то. Юнги улыбается. Он уже видел Чонгука, который старше почти на пять лет. Он уже видел Чонгука, который совсем-совсем другой, который взрослый и знает, чего хочет от жизни. И в жизни этой — Юнги нет. Он улыбается шире. Он мог видеть Чонгука любым, но полюбил его именно таким, каким видит сейчас: глупым, с тупой стрижкой и озирающимся по сторонам. Таким потерянным. И — с Юнги в его жизни. Теперь уже на совсем. — Твои кроссовки, бестолочь, — он с разбегу накидывается на Чонгука сзади и наклоняется вперед, чтобы свесить перед его носом пакет с обувью, предварительно вытащенный из рюкзака. — Спасибо, — Чонгук краснеет, хватая пакет, — я пойду. — Не-а, — тянет Юнги, — я с тобой прогуляюсь, посмотрю, как ты мой выходной отрабатываешь. Я что, зря перся сюда? — Боже, хен, — стонут ему в ответ. Юнги свою жизнь любит — такой, какая она есть. Ему другой не надо. Он готов на ножах драться за то, что имеет прямо сейчас. А имеет он слишком много, так много, что дух захватывает. Бесконечно много. Юнги улыбается и подхватывает Чонгука под руку. Спасибо, думает он. Хоть и не знает, кого именно благодарит. Себя?