Четыре истории

— Все просто, — говорит Роза, сжимает руку в кулак, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза. Хью понятия не имеет, почему это так сложно. Почему все люди, как люди: последовательны и предсказуемы, — и только его сестра не такая. И почему он всегда не успевает заметить, как она меняет сторону. Как из всепонимающей, прощающей и терпимой, она становится такой. Когда она успевает купить сигареты и сменить цвет глаз. Смешной факт: ясные голубые глаза нормальной Розы у Розы злой становятся стально-серыми. Как у Малфоя. Точно. — Я тоже буду, — Хью кивает на пачку сигарет. Роза протягивает ее ему, откинув картонную крышечку. Она закуривает быстро, удерживает огонек для него, обжигает пальцы, досадливо встряхивает рукой. Смотрит на улицу. Они сидят на крыше, попирая ногами зеленую черепицу. Летом отец предпочитает этот цвет, а тут из-за ссор с матерью не заметил, что уже почти зима, и пора бы сменить его на красный. Роза, видно, думает о том же: она стучит ногой по некоторым черепицам, и они становятся красными. У Розы очень странная стихийная магия. Роза молчит. Злая Роза может долго молчать, зато если уж скажет… Никто не умеет так бить в больное, как чуткая Роза. Они видят, как отец выходит из дома. Хлопает дверь. Со значением хлопает. Они — дети волшебников, они все знают о том, как говорят вещи, а особенно дома. Они чувствуют выдох матери: дом подхватывает его, принимает каждой стеной и половицей, черепица чуть дрожит. А потом мама выходит вслед за отцом. — Две минуты, — отмечает Хью. Это значит, что ссора вышла большая, они не пожелали даже выйти вместе. — Все равно, — отзывается Роза. — Это пройдет у них. Она засадит своего злодея, и все будет в порядке, а папа отойдет. Поставщиков много. — Поставщиц, — поправляет Хью. Это просто: мама копает под любимого поставщика папы, поставщик папы — красотка, каких поискать, может ничего личного, но как-то… Роза стучит по крыше особенно остервенело, и черепица, издав стон, наконец краснеет вся. Никто не будет стоять на пути у злой Розы. Поставщицу зовут Элиза, полячка, глаза голубые, волосы — чистый лен. Хью видел, как она говорит с отцом. Перегибаясь через прилавок, чтобы в вырезе открылась грудь, но скромно отводя глаза, такая нежная, такая беззащитная. И чертовски желанная. У мальчиков это просто. Роза сжимает и разжимает ладонь. Хью и это видел: как вчера взметнулась ее рука, оставив на щеке Малфоя алеющий след. — Что он сказал? — спрашивает Хью, глядя на эту руку. Белая кожа, рисунок вен, сломанный ноготь на большом пальце. — Ничего нового, он однообразен, как и папа, — говорит злая Роза, она же кидает окурок в чашку Хью с остатками черного кофе, а потом добавляет совсем другим голосом: — Мы встретили в парке Джима с… Асторией. Хью все-таки проверяет себя: глаза у Розы снова голубее голубого. — С Асторией? Асторией Малфой? Хью знает, что их замкнутом мире не так много Асторий, которые могли побудить Малфоя заставить Розу озвереть. — Понимаешь, — Роза вдруг всхлипывает, - мы шли-шли, а тут они. Она так смеялась, и такая… Ну что эта дура Элиза, блеск, искры… Как я вас всех ненавижу. Почему-почему-почему? Роза начинает рыдать. Хью отправляет свой окурок в чашку, обхватывает сестру за плечи. Вот это точно просто: когда она плачет ему в плечо, он обнимает ее, футболка промокает от слез, но Хью согревается от них. — Какого хрена, я закончил Хогвартс? Знаешь, какая бы у меня сейчас была проблема? Роза еще не слышит его, плачет. В Хогвартсе он бы размышлял о том, как обыграть в ближайшем матче Слизерин с таким дерьмовым ловцом. С тех пор, как Хью стал капитаном, им перестало везти на ловцов. И еще год назад это занимало его больше какой-то там черепицы, матери парня его сестры, дерьмовой Элизы и того, что его мама проводит в ванной времени больше, чем они все трое вместе взятые, зато выходит с идеальной прической. Отец каждый раз присвистывает, но все-таки просит за своего поставщика. «Что ты вцепилась ей в глотку?» — чаще всего он называет это так. Роза затихает, всхлипывает еще раз, отстраняется. Хью проверяет: глаза еще голубые. Или уже.

***

— Как не пришла? — тупо спрашивает он, и Дженкинс пожимает плечами. Бормочет что-то про героических детишек и «все можно», и тут же спрашивает его про новый материал для научного раздела. Скорпиус молча вынимает из внутреннего кармана свиток и смотрит на пустой стол, за которым обычно сидит Роза. Дженкинс снова что-то говорит, Скорпиус не разбирает смысла. Отвечает невпопад:  — Мне надо обратно. В дверях он сталкивается с Джинни Поттер, та морщится. Как жаль, что это не ее муж встречается с его сестрой, а его, Скорпиуса, мать с ее сыном. Наверное, всем было бы проще, если бы зло опять олицетворяли Малфои. А так, даже если это мать соблазнила Поттера, то она Гринграсс. Мысли мельтешат у Скорпиуса в голове, как снежинки вокруг. Одна — другая — пустая — о Розе — о маме — о работе. Поттер попадается ему случайно. Смеющийся выходит из магазина. И вчера смеялся. Скорпиус помнит все. И как дрался с ним в школе и, сплевывая кровь, повторял: "Не отступлюсь!" - и как темнели глаза у Розы от насмешек кузенов. Как это было весело им всем: ненавидеть ее за отношения с врагом семьи. Но Астория-то Гринграсс — все чисто. Скорпиус дерется хуже, это проверено многократно. Но он быстр и внезапен, смех Поттера обрывается. Он замирает, остолбеневший, смотрит. Они так давно в последний раз сцеплялись. Как будто выросли и забыли. Но Скорпиус помнит. Как плакала Роза. Как то отталкивала его, то тянула к себе, как безнадежно, отчаянно выдыхала его имя, как повторяла, что это все в последний раз. Как запрещала отвечать и защищать ее. А теперь есть мама. Скорпиус бьет Поттера будто за измену матери, Поттер — какая насмешка — теперь боится его покалечить. Скорпиус, наконец, мстит. Пока в его памяти не всплывает рука Розы. Сначала он сказал, что ее семья — семья лицемеров и предателей, и даже упомянул ту грудастую блондинку, за которую просил ее отец в Департаменте, а потом Роза ударила его. Скорпиус отскакивает от Поттера. У того разбита губа и будет синяк, у Скорпиуса надорвался воротник пальто, и тоже ноет скула слева. Поттер не смеется, не ухмыляется даже, как раньше. Скорпиус опять сплевывает кровь, а потом смеется. Он смеется так, что Поттер даже пугается, делает к нему шаг, но Скорпиус выставляет вперед руку. У него на глазах слезы. Он мог бы спросить, как тогда спрашивал Поттер: «Ну что? Все еще хочешь ее?» Но ему плевать. Плевать на них всех. Только бы Роза…

***

Она не знает, зачем сидит тут. Она не заходила к мужу на работу уже года три. Все надобности не было. А потом появился Джим, и даже сама надобность в муже отпала. Как глупо. Мальчишка. Старше сына всего на два года. Они дрались в школе. Они все дрались со Скорпиусом за эту его Уизли. Как Астория злилась всегда: девчонок полно, а он прицепился к одной. И ее не злило ни ее происхождение, ни она сама, только вечное упрямство сына. Джим такой же упрямый, даже смешно. Она ведь совсем не хотела. Не то, что влюбляться, даже пробовать с ним знакомится. Ясно же все: просто интрижка, она для него безнадежно стара, ровесница матери. Чушь, какая чушь. Она-то точно не станет ничего менять. Блондинка, напротив, смотрит на нее оценивающе. Значит спала с Драко. Астория потому и перестала заходить к нему в приемную, пару раз в год обязательно встретишь такое вот «очень серьезное дело». Как же неловко. Сейчас Драко откроет дверь, и будет как тогда: не сможет выбрать к кому из них подойти сначала, смешается, и все станет совсем понятно. Так гадко. А почему-то, когда Джим рядом ей совсем не думается про гадко. Даже вчера, когда Скорпиус смотрел на них. А его Уизли еще встала перед ним, чтобы не мучился, не видел. Аппарировала с ним. Сын ей ничего не сказал потом, не ответил на стук в комнату, утром поздоровался, как обычно. А когда она ответила, только посмотрел. И ей стало так… Она же тоже всегда поддакивала этим разговорам про его недостойное поведение. Как будто ему и правда стыдно любить Уизли. А сама… И гадко, и стыдно, и глупо. Астория поднимается и идет к двери. Колокольчик звенит на ее головой. Она проходит по Косой Алее пару домов, когда видит их: Скорпиус сгибается пополам от боли, Джим стоит в шаге от него, а на снегу алеет кровь.

***

— Привет, — говорит она сухо. Это прогресс, всего лет десять назад Гермиона молчала бы еще целый день, а уж в школе они бы точно дотянули до Рождества. Они идут по переулку к дому, и у него руку сводит от желания коснуться ее. — Как все прошло? Гермиона поворачивает к нему голову. Ему можно не смотреть, он знает все эти взгляды наизусть. Ну что бы ему влюбиться в Лаванду? — Ты знаешь, что ее адвокат Малфой? — Нет, — Рон пожимает плечами. — Парень нашей дочери — Малфой. Они повсюду. Гермиона чуть усмехается, опускает голову, чтобы он не заметил. — У меня получилось, — говорит Гермиона очень тихо. Рон просто кивает. Это было, конечно, сложно, добиться полного приговора, и вообще-то он гордится. Просто это всегда так трудно гордиться Гермионой. И думать, что он никогда не сравниться. — Я думала, ты обрадуешься, что я выиграла у Малфоя. — С каких пор ты соревнуешься с ним вместо меня? Они еще говорят тихо, но после этих его слов останавливаются и поворачиваются друг другу лицом. Три четверти их жизни пройдено вместе, и они оба знают, что вот сейчас опять вспыхнет ссора. И Рону сказать бы, что ему дела нет до Элизы, она же просто вежливо попросила, а откуда ему было знать, что для Гермионы это так важно? Хотя для нее, дракл дери, важно каждое это идиотское дело. Важнее и его, и даже детей. И это так трудно все время помнить, что это правильно. Что она молодец. Что он всегда знал, какая она, а он что? Гермиона молчит, и этот взрыв откладывается. Еще немного, еще немного… Она вдруг плачет и бурчит что-то про любовь и про Лаванду. — Дура, — с чувством отзывается Рон, сгребает ее в охапку, утыкается носом в гладко уложенные волосы. Гермиона обнимает его под мантией и что-то там сопит, он не слушает. Только крепче сжимает руки.