донхёк повержен чудовищем с сотней рук и пятьюдесятью головами.

— а твоего солнца хватит на десять африк. а твоего холода — на несколько антарктид…

рождественский.

первая декада:

то, что украл бриарей

это история одного лета. тогда воздух был особенным, солнце светило с другого расстояния, а океан казался бесконечнее космоса, заключённого в белой кружке и дорожками льющегося с поверхности стола. падающие капли можно представить как целые метеориты, разрущающие галактики. а на деле марающие ковёр. — хэчан, можно немного быстрее? — ренджун развернулся и крикнул это парню, который рассматривал каждый куст, встречающийся на пути. он видел в этом нечто прекрасное, пытался почувствовать жизнь в этих маленьких растениях. потому что, кажется, в нём жизни было столько же, хотя он был больше в сотни раз. донхёк вообще не любил, когда его называли «хэчан», потому что это было, когда он не знал, что скоро его вообще больше никто так не назовёт. как неизвестную потерянную звезду, которая, кажется, где-то есть, но её пока что не видно. донхёк чувствовал, что почему-то всё в его действительности поменялось местами, и жизненный путь его звёзды решил потеряться, а не найтись среди других ярких (не таких, как он сам) звёзд. солнце — огромное небесное светило, дарящее свет и тепло всему живому — потерялось. потерялось солнце. среди других, таких же не вечных, звёзд. хотя марк говорил, что это скорее похоже на кражу и неудачную подмену, и это звучало обидно до скрипа костей и разбитой ненароком кружки с земляничным чаем. но даже донхёк постепенно начинал верить в это, поэтому спустя пару недель с осколками разбитой кружки в урне оказалось приевшееся солнечное «хэчан», кажется что-то солнечное тогда он разбил в себе тоже. но почему-то ренджун всё ещё говорил это давно не солнечное «хэчан». как мантру. будто марк ошибся и никто его не подменил. — ренджун, ну взгляни на это! разве не мило? — донхёк уже касался какого-то маленького розового цветочка с восхищением в глазах. на это ренджун только приподнял бровь и усмехнулся. ощущение, что донхёк завянет вместе с этими розовыми цветочками. хотя правдой было то, что это цветочки завянут без донхёка, который почему-то гаснул на глазах (тычинках, скажут эти розовые лепестки). — у тебя ещё будет время осмотреть каждую травинку здесь, пойдём, мы итак опаздываем. донхёк разочарованно вздохнул и нагнал ренджуна быстрым шагом. времени может не хватить, и он это понимает, кажется, лучше, чем его ближайший друг. время слишком страшная единица измерения, которую нельзя ощутить или увидеть. она настолько скоротечна, что проскальзывает мимо. ты моргаешь, и не открываешь больше глаз. вечность донхёка убегает из рук. старший схватил его за руку и поволок вперёд, не оставляя шанса на побег. донхёк не переставал чувствовать себя ребёнком, которого пытаются сдержать миллионами рук и цепей. он повержен земным бриареем. ответ на вопрос марка: солнце украл бриарей. удивительно, как в его руках целая звезда не разорвалась на части. может, у него уже только сорок девять рук? тогда сбежать точно должно быть легче. начало июня было удивительно тёплым, а погода до отвращения идеальной. яркое солнце (будто одного хэчана мало), безоблачное небо. многочисленная зелень уже рябила в глазах, и ренджун не понимал, как у донхёка может появиться такой огромный интерес к чему-то настолько яркому. так жалко смотреть на эти попытки зацепиться за жизнь. потому что он видит, как она покидает его. даже если сквозь маленькую щёлочку. жалко, что он был его другом не всю жизнь, жалко, что солнце закатилось и потерялось. а теперь нужно искать бриарея, который вернул бы его. или забрать силой, лишь бы вновь увидеть солнечного хэчана. — напомни, почему мы должны пешком в незнакомом городе, — или даже стране, — искать гостиницу, которую ты снял? — донхёк пнул камень под ногами, начиная уже соглашаться с мыслями ренджуна о том, что сидеть дома намного лучше. ходить на такие расстояния без рассматривания всего живого настоящее преступление против него. — это не гостиница, — ренджун остановился около большого дома, который выделялся на фоне маленьких построек. — это дом кузена марка и его семьи. хэчан остановился за ренджуном и в удивлении приоткрыл рот. теперь ясно, почему марк советовал захватить с собой пустой рюкзак для гостинцев (он сказал это вместо обязательства возвращения донхёка прямым текстом). ренджун подошёл к двери ближе и уже хотел постучать, как она распахнулась быстрее, чем тот успел поднести кулак к ней. — здравствуйте? — ренджун уставился на красноволосого японца, который, не стесняясь, внимательно разглядывал их в ответ. кажется, в этот момент донхёк подумал, что видит самое прекрасное создание за всю свою жизнь. в конце концов оказалось, что это действительно так. — проходите, пожалуйста. — спасибо, — ренджун кивнул и потянул за руку донхёка, который всё ещё не мог выйти из своего ступора и перестать смотреть на этого парня. на нём была мятая майка в пятнах, а ещё он разглядел татуировку где-то на лодыжке. и донхёку срочно понадобилось набить себе что-то где-то под сердцем. если бы он мог запечатлеть вселенную где-то рядом со своей душой, то это могло бы спасти его. но вселенная разбилась и капала с края стола несколько месяцев назад. а пару метеоритов испортили светлый марков ковёр. — я юта, накамото юта, — парень улыбнулся и поклонился, в доме стали слышны чьи-то шаги, приближающиеся к ним. кажется, это были родители юты. — я хуан ренджун, — китаец поклонился и указал рукой на своего друга, — а это хэчан. — ли донхёк. юта явно не понял такого двойного имени парня. а донхёк немного угрюмо смотрел на ренджуна, потому что тот не слышал его просьб и голоса призрака хэчана. хотя слышать призраков жутко, донхёк желал этого только себе. — получается, семпай? или хён? или юта-сан? ренджун ткнул локтем в хэчана, из-за чего тот шикнул на него. юта же прыснул в кулак и улыбнулся. кажется, его улыбка была самым милым, что видел хэчан за всю свою жизнь. можно было подумать, что ли ничего не видел за всю свою жизнь. юта уже покорил его больше, чем тот розовый цветок, который он разглядывал сегодня утром. он готов был назвать в его честь звезду, которую обязательно открыл бы позже. комету или астероид, спутник сатурна, который забыли обозвать, или изменил бы под него название солнечной системы. очень просто сделать это, если система планет названа в честь тебя, а все планеты крутятся вокруг твоей души. за спиной накамото появилась маленькая девочка, а за ней шла, кажется, чуть прихрамывая, женщина. и похоже, что их мать. донхёк немного позавидовал, потому что его семьёй была игрушка феи где-то в квартире марка и, собственно, его друзья (хотя они не понимали его и пытались удержать его последние порывы жить). солнце, возможно, и хотело потеряться где-то во вселенной из-за них. хотя он понимал, что слишком много выдумано в этом похищении и разбиении на мелкие осколки, просто жить метафорами сложнее и красивее. комната, в которую их поселили, не была просторной. но донхёк восхищался. восхищался плакатами на стенах, большому окну, жёлтым шторам с прожжённой дыркой и многочисленным растениям, которые поставили на шкафы и подоконник, чтобы освободить место для двух человек. это место было похоже на отдельный мир, и даже если это не было таковым для ренджуна, то донхёк уже полностью погрузился в него. донхёк был влюблён во всё живое и хотел жить. он чувствовал в каждом предмете часть души владельца и относился к каждой вещи с необычайным трепетом, не позволяя себе лишний раз нарушать границы миров, созданных другими. в свой мир он пускал всех. под раздражённое шипение ренджуна, на ногу которого донхёк наступил случайно, совершенно случайно, он поклялся в этом, небольшой ураган направился прямиком к окну и распахнул шторы ещё шире, хотя казалось, что это в принципе не особо нужно в такую солнечную погоду. — ты весь светишься, — юта улыбнулся, стоя у порога, но всё ещё не решаясь войти, боялся спугнуть момент и, возможно, солнечных фей, которых видел только он и донхёк. последнее напоминание о том, что когда-то он был хэчаном. — или просвечиваю, — донхёк, стоя под солнечными лучами, подумал секунду, а после прыгнул прямиком на кровать, которая ближе была к окну. солнечные лучи потянулись за ним, а ещё над ренджуном будто пошёл дождь в такую чудесную погоду. от постели во все стороны разлетелась пыль. донхёк был до ужаса худым, а ещё его яркая розовая футболка спадала с него и казалась балахоном в три раза больше него самого. ему, кстати, не очень подходил розовый, поэтому юта решил вглядываться только в солнечных фей в волосах парня. позже это станет его главной ошибкой, потому что вглядываться в призраков губительно для их владельцев и наблюдателей. обоюдноострый меч. пока ренджун пытается распаковать вещи, хэчан пропал где-то на солнечной окинаве. он пытается поймать потерянное солнце, бежит к морю, заменяющее разбитый космос, и видит перед собой странные силуэты, формирующиеся из теней. его собственная тень пугает его, и слышится вдали чей-то голос уже на протяжении нескольких дней. ренджун пока что не знает об этом. и он в который раз думает, что не хотел бы, чтобы кто-то помимо него видел этих призраков и говорил с ними. он необычайно тонко чувствовал даже призраков. и ужас, который они вселяли в него, были их собственными эмоциями и отказом воспринимать факт своей смерти. никто не хочет умереть, когда хочется жить. донхёк тоже. ещё он всматривается в свои руки и понимает, что они еле заметно дрожат, но он предпочитает думать, что всё это ему просто кажется. (//антиутопия и намёки на гибель донхёка в конце поражают) — ты не боишься потеряться? — юта подходит ближе, отпугивая тёмные силуэты и заставляя цветочных фей вновь играть с волосами донхёка. самое время для того, чтобы в сердце корейца что-то хрупкое внезапно сломалось со звуком разбитого хрусталя. от большой любви, влюблённости и симпатии. — ты же меня нашёл, — донхёк идёт вдоль береговой линии и безбоязненно мочит свои кеды в воде, хотя может легко заболеть с сырыми ногами. их бы желательно снять, но совсем нет желания делать это теперь. — я уверен, ты сделал бы это снова. хотя солнце всё ещё потерялось. и найти хэчана будет трудно и недоступно, если не идти по следам солнечных фей, которых видели только они двое. — заметил, как я шёл за тобой? — твоя тень была новой, она единственная не пугала меня. юта кивнул сам себе и посмотрел под ноги, но его тень была совсем крошечной: солнце стояло почти в зените. — тебе не печёт голову? — японец обошёл младшего, чтобы наконец посмотреть ему в лицо. родинки выглядели как поцелуи солнца. так оно и было. — мне даже холодно. кажется. я не знаю. юта опять кивнул сам себе. порылся в рюкзаке, который был полон разных жвачек, сигарет, зажигалок и крышек от газировок. сокровище для донхёка, которое он обязательно раскопает. — держи, — парень протянул лёгкую чёрную кофту, в которой странно было бы появиться в полдень жаркого июня под палящим солнцем. ещё на ней был милый череп на груди. — я взял её, потому что вечером бывает прохладно. — спасибо, — хэчан закутался в кофту и, кажется, ему на самом деле не было холодно. он не знал. но ему определённо шёл чёрный и череп на груди. и сомнений почему-то не вызывало, что он милый, это ведь была вещь юты, которого про себя он успел поднять на один уровень с собственной луной. лунная система. потом юта остановился и снял кеды с его ног. а ещё отволок подальше от воды. и где-то внутри определённо стало теплее. — даже в июне можно заболеть, а я не хотел бы, чтобы это случилось с тобой, — японец улыбается и думает, что тоже влюблён, потерян и не будет найден до будущей весны. — возможно ли заболеть, если ты уже болен? — с тобой возможно всё. даже гибель от приближения к небесному светилу, хотя даже это звучит более реалистично, пусть солнцем и является человек в полуметре от юты. донхёк слишком ярко светился. и это не было призраком на этот раз. если существует вспышка звезды перед смертью, то это была она.

***

— тебя долго не было, — звучит, как будто кто-то режет ножом по стеклу. неприятно. порой думается, что эти вечные упрёки — причина сокращения его жизни в четыре раза. это была банальная забота, которую почему-то донхёк отвергал. потому что после где-то прозвучало «я переживаю», но это куда-то спрятал призрак, желающий обрести себе нового друга. донхёк стал чаще пропадать в собственном мире, потому что в нём усталось ощущалась не так ярко. солнце уже зашло (хэчан в том числе, силы как-то закончились сами собой, когда юта довёл его до дома и ушёл в неизвестном направлении), и закат определённо был красивым. на небе мерцали звёзды, но донхёк не стал разглядывать каждую, а лёг на кровать прямо в одежде и развернулся к стене. сна ни в одном глазу. ренджун даже успел поговорить с марком по телефону, почитать книгу и поделать какой-то проект из университета прежде чем уйти спать. а у донхёка сна ни в одном глазу. он лежит неподвижно последние несколько часов и уже успел познакомиться с японским пауком, который пополз по стене, на которую он смотрел. невербально, конечно. вообще-то насекомые прекрасно понимают каждый твой взгляд, если ты настоящее солнце на земле. и это глупая литота, хэчан, как десять солнц на земле. а ещё он слышит, что кто-то в соседней комнате за стеной открывает окно и залезает в него, стараясь ступать по полу как можно тише. думает, что никто не услышит, но если бы донхёк мог, он правда предпочёл бы спать сейчас, а не считать шаги юты по холодному полу. он был такой, донхёк уверен, он слышал работающий вентилятор, когда только оказался здесь. за последние полчаса он успевает узнать, что юта не спит ночами, возвращается через окна, а не входные двери, ходит очень тихо, ставит чайник прямо в комнате и плохо питается. нет, он точно слышал звук упаковки лапши быстрого приготовления. на самом деле донхёк такой же, поэтому узнал свой редкий завтрак и ужин из тысячи. захотелось поесть звёзд. он ещё ни разу не заглядывал в мир юты глубже, чем сейчас — по звуку, но уже знает, что это похоже на его дом, в который он ищет дорогу всю свою жизнь. он может представить, что у накамото в банке есть светлячки, коллекция мёртвых бабочек, плакаты на стенах и какая-то пепельница в виде коробки из-под завтраков. (конечно же он понял, что прожженные шторы — дело рук юты) за сегодняшний день он успел влюбиться в юту четырежды. последний раз так часто он влюблялся только в мягкую игрушку, подаренную на десятилетие (всё, что осталось от покойной матери). хэчан находит где-то в кармане телефон, севший наполовину, смотрит на время. почти час ночи. сейчас бы спать, но он переворачивается на кровати, свешивает с края постели ноги и пытается тихо встать. кровать предательски не скрипит. он честно попытается не влюбиться в эту кровать, как делает это со всем, что движется и помогает ему жить. когда он стоит перед дверью в комнату юты, то ему всё ещё не кажется, что это сомнительная идея. даже напротив. он стучит в дверь, но ответа нет, поэтому тихо открывает её. пытается не спугнуть то, что создаёт юта таким трудом каждую ночь. как однажды разрушил то, чем был сам. японец курит в распахнутое окно, на тумбочке стоит полупустая тарелка лапши, а ещё на кровати скомкана белая футболка, на которой донхёк выглядывает капли крови. японец вздрагивает, замечая присутствие кого-то помимо себя, но не оборачивается. донхёк сам подходит ближе, принося больше света юте. ещё донхёк понимает, что пепельница у того самая обычная, на стенах только вырезки из журналов, но свою влюблённость отменять не собирается. в жизни трудно нажать клавиши «ctrl» и «z». тем более при их отсутствии. — ты не спишь, — хэчан констатирует факт. — а ещё на твоей футболке чья-то кровь. и ты куришь сигареты с клубникой. — я устал, — юта поворачивается к донхёку, выбрасывая окурок в пепельницу на подоконнике. — разбудил тебя? хэчан мотает головой и оглядывается получше. если комната, в которую поселили его, похожа на отдельный мир, то эта может пойти за вселенную. даже если здесь в разы больше тех теней, которые не дают ему сомкнуть глаза. — я побуду с тобой, — донхёк смотрит на юту, который успел лечь на кровать и продолжить есть. есть лёжа это худшее, что может быть, но. но накамото чертовски хорош собой и лучше бы донхёк увидел его в окровавленной футболке. он хотел бы знать, почему на ней кровь. — не могу спать. «и смотреть на тебя тоже» донхёк ужасно стеснительный. а ещё редко видит кровь на белых футболках. и у него много вопросов, которые шумят как белые мухи в его голове, но он не может ответить ни на один из них и умоляюще молчит, думая, что юта поймёт и ответит на каждый. — бессонница? у меня тоже, — юта замолкает, потому что донхёк смотрит в открытое окно и совсем не слушает его. что ж, звёзды все-таки взяли верх над вниманием парня (так думает юта). но на самом деле донхёк слушает и понимает, что юта не совсем осознаёт, что он имеет ввиду. а ещё хочет поесть звёзд, он не ужинал. юта пойдёт по стопам коперника и скажет, что донхёк красивее самих звёзд просто потому, что это он. он со своими тёмными блестящими глазами, его чёрной кофтой с черепом, торчащей розовой футболкой и медовыми волосами. правильней сказать, что эта кофта теперь донхёка, потому что ему она подходила намного больше. японец садится в кровати и ждёт, пока донхёк окажется рядом, а потом пытается накормить его этой заваренной полчаса назад лапшой. маленькое свидание. вместо красной скатерти — прожжённое сигаретами покрывало, вместо свеч — звезды. юта прожигал все поверхности вокруг, порой себя и других людей, это станет фатальной ошибкой. как фатальная бессонница донхёка, погубившая хэчана. в этот момент мир для донхёка останавливается, потому что он впервые за последние несколько месяцев счастлив бессонной ночи и доволен проведённым временем. никаких блуждающих по его телу теней, скрежета когтей по стенам или голосов в голове. даже если это началось совсем недавно, и ренджун не знает об этом. спойлер: он узнает, когда делать что-то будет поздно. он сидит и ест эту лапшу одними палочками с ютой, рассматривает содержимое шкафов и кровь на скомканной футболке юты, лежащей слева от него (и он соврет, если скажет, что не рассматривает тело юты и синяки где-то под рёбрами. стеснение ушло на второй план). для рождения новой галактики достаточно сталкивания двух звёздных тел. юта с донхёком стали антонимом аннигиляции, хотя в конце концов один из них уничтожит другого, почти тоже самое, что уничтожать друг друга. на практике столкнутся не частицы, а солнечная и лунная системы. система лун и система солнц. вот что донхёк набьёт где-то под сердцем. — это даже не бессонница, — донхёк вглядывается в японские слова, написанные красной краской на стене. он знает французский, но так и не успел выучить японский. и вряд ли успеет теперь. — да? — это моя смерть. юта усмехается и думает, что должно быть плохо понимает корейский и не так слышит эти слова о просвечивающих костях или пугающих тенях. или просто не верит, что донхёк пахнет гибелью, холодом и поздней зимой, когда жизнь подходит к концу. в его мыслях донхёк цветёт. ещё пахнет весной, жизнью, новыми книгами и сладкими яблочными леденцами. но это нюансы и иллюзии, навеянные феями хэчана. любовь донхёка к чаю из трав, звёздам, книгам, цветам и иностранным языкам не могла оттянуть зиму и на день. февральские метели заставляли всё это исчезать и гибнуть, и никто не мог что-то с этим поделать. невозможно обмануть то, что уже предрешено. если твоя жизнь подходит к финалу, то конец действительно наступит. донхёк засыпает на плече юты ближе к шести утра, когда в окна стучит рассвет. он так и не узнаёт, почему на футболке юты кровь, что значат надписи на стенах, и не найдёт баночки со светлячками или коллекции бабочек. по крайней мере на этот раз. вместо того, чтобы задать необходимые вопросы, оба начали игру в молчанку прямо с этой ночи. в этой игре, к сожалению, не будет победителя.

день тринадцатый.

донхёк просыпается посреди ночи от такого привычного кошмара. он надеется, что не кричал опять во сне, но они с каждым разом становятся всё ярче и ярче. это отпугивает и притягивает сильнее. он достаёт где-то из-под подушки телефон и смотрит на время. три часа ночи. ночи. по окну стучат капли дождя, в комнате напорядок холоднее. думается, что это либо продувает оконную раму, либо смерть подступает ближе и дышит на донхёка льдом. и почему-то второе кажется реалистичнее, хотя первое тоже являлось правдой. продувают очи. дождь шёл даже в солнечной окинаве, и это продолжалось третий день подряд. ещё три дня назад юта уехал в токио и клялся вернуться очень скоро, так и не объяснив, зачем едет в принципе. каждый день донхёк понимал, как сильно хочет жить, и с каждой минутой желал этого всё сильнее. это даже стало для него ежедневной молитвой — поспать ещё немного, чтобы прожить очередной день. его тени не покидали его, а солнечные феи отлетали всё дальше и дальше. юта и донхёк рисковали не найти его настоящий дом такими темпами, потому что призрак хэчана переставал оставлять малозаметные следы. казалось бы, донхёк должен был радоваться тому, что часть его, хэчан, потерялся где-то глубоко внутри. а может и вовсе покинул его. но он банально не мог, потому что это означало бы, что даже желание жить окончательно сошло на нет. только что-то внутри продолжало колыхать его чувства и заставляло влюбляться во всё живое. по оконному стеклу стекают капли дождя, а на стенах бродят многочисленные тени, которые перестают казаться таковыми. а ещё в голове всё ещё гуляет чей-то потерянный голос. кошмар донхёка начинает превращаться в явь. тень от дерева на стене начинает менять свои очертания, он уже не думает, что это только тень. прячется под одеяло, как маленький ребёнок, потому что это как вода, способная потушить даже солнце. он видит своих собственных фей, которых давит страхом, но ничего не может поделать с собой. перед ним кровавые разводы и поломанные крылья. донхёка трясёт, и он не знает, что делать с этим кошмаром наяву, он пытается закрыть глаза, но перед ним тот злощастный сон. и он не знает что хуже — он или реальность. ему не становится лучше, начинает даже казаться, что лучше бы это был конец. но это только начало холодной зимы, а не конец февраля, и он, к сожалению, знает это, но отказывается до конца осознавать. донхёк запутывает свои худые пальцы в медовых волосах и хочет выдрать их, ему жутко. и даже когда сломанные крылья перед глазами исчезают, писк и крики в ушах прекращаются, а кровавые разводы оказываются его собственными слезами, он всё ещё трясётся и не хочет вставать из-под одеяла. после он слышит шаги за стенкой, а через мгновение оказывается там. даже без стука разрушает чью-то вселенную, толкая в свой собственный мир. юта же прямо с дороги. донхёк напрочь забывает об этом, когда впервые за три ночи слышит спасительные шаги. ощущение, что донхёк начал вязнуть в каком-то болоте. на часах всё ещё три часа ночи, юта опять без футболки, но донхёк не успевает зацепиться взглядом за какие-то детали. например, кровавые следы по всему телу, открытая аптечка, запах спирта и сигарет. и это несмотря на то, что юта только недавно вернулся из токио. у донхёка всё ещё трясутся руки, ещё немного подкашиваются коленки, ну и в целом он уже сидит у двери, тихонько плача от страха. все вопросы возникнут после и будут топить ещё сильнее, потому что ответа на них он не получит. бриарей половиной рук дергает одну ниточку, а ещё пятьюдесятью вторую. и донхёк сидит у двери, тихонько плача от страха. — донхёк? юта оказывается рядом, садится на корточки и изучает дрожащие руки мальчика напротив. почему-то это кажется нереальным, он не видит рядом солнечных фей, а донхёк знает, что уничтожил их ночным кошмаром и видит на своих руках кровь. в его ушах застыл звук поломанных крыльев. юта видит перед собой гаснущее солнце, которое успел воссоздать самостоятельно, и кровь на собственных руках от чьего-то разбитого носа. в его ушах застыл звук ломающихся костей. и если кровь донхёка пахнет морской солью и солнечной пыльцой, то юты — гнилью и грязью. за три дня вдали друг от друга оба успели истечь чужой кровью. — тише, — он берёт руки донхёка в свои и пытается согреть их, даже если от них сейчас можно получить только могильный холод, — иначе я не пойму, какие ночные кошмары мне отпугивать от тебя. и он даже не знает, что уже отпугивает. но даже так перед глазами донхёка только плавающие силуэты из-за слез, он не хочет поднимать свой взгляд к юте, это кажется ему неверным. что-то трещит по швам, хотя трещать уже нечему, когда юта берёт его в охапку и кладёт на свою кровать. донхёк и правда маленький мальчик, ему хотелось бы, чтобы это было так, потому что в детстве отчаяние никогда не будет одолевать тебя так сильно, как сейчас. он сворачивается маленьким комочком на кровати и замерзает, будто внутри ядерные реакции больше происходить не могут, и солнце гаснет на карих глазах. его иллюзия сердца судорожно сжимается, а тени снова обступают его. но вместо их прикосновений он чувствует холодную руку юты на своей щеке, по которой дорожками катятся слёзы. он всхлипывает только сильнее, потому что ему начинает казаться, что это призраки убитых солнечных фей. юта вообще не смыслит, что делать, потому что он привык доводить до истерики, а не справляться с ней. он осторожно стирает дорожки слез, текущих по щекам донхёка, и пытается успокоить его, шепча что-то на японском. почему-то весь корейский он забыл при виде гаснущего солнца, потому что это эквивалентно концу жизни на земле и в солнечной системе. юта не находит ничего лучше кроме как сидеть рядом с донхёком, пока он не прекратит плакать. прекращает он только, когда засыпает. юта идёт залечивать раны. на часах почти пять утра, где-то на горизонте рассвет. даже если сейчас солнце спит на его кровати с остатками слёз в уголках глаз. юта садится дальше обрабатывать кровавые царапины спиртом и курить в окно. даже если романтика ночи сбилась и убежала под хвост коту. да и он задаётся постоянно вопросом, была ли эта романтика вообще, если он приходит избитым со слишком частой периодичностью. ему стоило перестать романтизировать свои ночные сбегания из дома в колючую неизвестность, курение в пять утра и завтрак лапшой быстрого приготовления. это только убивало в самом деле, даже если в какой-то степени излечивало душу. он не помнит, чем занимался в токио в сущности. убивал себя, возможно. юта сидел спиной к донхёку и смотрел в распахнутое окно. у него скипел чайник пару минут назад, он заварил себе какую-то овсянку. тучи рассеивались, солнце вставало из-за горизонта, почему-то казалось, что донхёк тоже скоро проснётся. но пока что юта встречает очередное летнее утро с сигаретой в руках, с запахом спирта на руках и безвкусной овсянкой перед глазами. и, кажется, он соскучился по этому. по вырезкам из журналов на стене, прожженым шторам, грязному подоконнику, плохой еде, встрече рассвета с сигаретой в руках и сопению где-то рядом с собой. меньше, чем за две недели, редкий сон донхёка стал его личной колыбельной. он чувствовал, что должен сохранить донхёка и что-то сделать с солнечными феями, парящими около него. ничего не делается в этой жизни просто так, а значит, что у них тоже было своё предназначение. какая-то программа, которая помогла бы сохранить или найти что-то. у юты в голове тоже крутилось множество вопросов о кошмарах донхёка, его холоде, худобе, синяках под глазами и нездоровой тяги к жизни. он всё ещё прокручивал фразу о болезни и не мог понять, чем донхёка болен, если не собой. вот юта похоже им и заболел. лекарство не было найдено. он лишь охранял его хрупкий сон. и знаете, действительно, донхёк просыпается спустя полчаса и почему-то помнит каждую минуту, которую был здесь. у него скорее возникает вопрос, почему юта не выгнал его. хотя должны его волновать совершенно другие мысли. будто на солнце у него тоже были глаза, и он без лишних слов знал всё, что ему было позволено и происходило в его отсутствие здесь. он переворачивается на кровати, а в голове белый шум и пустота, он в принципе не осознаёт, где потерялись тени и солнечные феи. если после каждого приступа галлюцинаций он сможет существовать как делал это до, то, пожалуй, он согласен менять одно на другое без перерывов. лишь бы рядом оказался ещё один юта, готовый это принять. ему хочется опять уснуть, но все попытки летят к чёрту, поэтому он распахивает свои веки и наконец видит что-то помимо белого листа бумаги своей головы. юта кажется завтракает, если учесть рассвет за окном. это можно засчитать как поздний ужин? почему-то донхёку кажется, что юта всё ещё не ужинал. он выглядит призрачным и слишком хрупким. донхёку стало страшно его потерять также, как себя. — юта, — донхёк пытается не говорить слишком громко, но в любом случае его голос хрипит, у него вряд ли получилось бы сделать это. японец будто стряхивает сонную пелену с себя. его плечи слегка вздрагивают то ли из-за этого, то ли из-за неожиданности. он тушит сигарету о подоконник (третью), размазывая по поверхности пепел. потягивается, зевая. а донхёк молча наблюдает и ждёт, что произойдёт дальше. юта тихо встаёт и идёт к кровати. побитый и уставший. за ним не тянется какая-либо тень, миска недоеденной овсянки остаётся лежать на полу, а руки всё ещё пахнут спиртом, поэтому донхёк морщится, когда своей ладонью он убирает прядь волос с его лица, наклоняясь перед ним. какое-то волшебство, которое он не в силах объяснить пока что. любовь, влюблённость и симпатия. — подвинься, донхёки, — юта по-хозяйски ложится рядом с ним, когда он отодвигается. они дышат буквально одним воздухом и смотрят глаза в глаза. — ещё рано, давай спать. — ладно. даже если донхёк больше не уснёт сегодня, то с удовольствием посмотрит на спящего юту, постараясь сохранить его сон, раз не смог сделать это со своим. его тоже начинают мучать множество вопросов. они будто посменно дежурят: сначала убивается в неизвестности один, а затем другой. хотя от этого можно избавиться, лишь сказав пару фраз. слова всегда были и будут очень ценны, но все осознают это слишком поздно или попросту ошибаются, считая это ненужным мусором, который можно сжечь без лишних сожалений. думая об этом, донхёку кажется, что умирать в неизвестности будет мучительно. а ещё ужасней будет оставить в неизвестности юту, который стал призрачным канатом, способным удержать его от сильного течения смерти, которая уносила его жизнь всё дальше от берега. пожалуй, коперник или резерфорд не оставили никакой инструкции. и звёзды вряд ли помогут ему. донхёк в последний раз положится на себя и солнечных фей, которые начали воскресать. смотря на них, в ушах стыл звук поломанных крыльев, мерещился запах крови из слёз и страха. юта сопел под боком и морщился из-за чего-то, а донхёк аккуратно убрал дрожащей рукой прядь с его лица. тучи рассеивались, и вставало солнце.

***

донхёк бесцельно лежал на кровати юты уже полчаса, пытаясь прикинуть, когда же он соизволит прийти. утром японец проснулся спустя часов пять, отправил донхёка к себе, чтобы собраться срочно куда-то, но сказал, что он может пользоваться его комнатой, если это будет нужно. показал, где лежит пачка сигарет. донхёк поначалу фыркнул, но теперь рывком встал, перевёл дыхание, потому что голова закружилась от резкой смены положения, подошёл к одному из горшков с какой-то зеленью и нашёл наполовину пустую пачку сигарет. взял одну, закурил у окна. он на самом деле имел цель и не просто так лежал здесь уже порядка часа. утренний вывод о разговоре всё ещё казался ему замечательным, и он собирался осуществить его. где-нибудь на набережной. или среди лесных фей, если это вообще возможно здесь. он будет не против, если юта вновь покажет ему город. при свете дня комната юты казалась совсем другой вселенной. вырезки из журналов были ярче, а растения не отбрасывали пугающих теней. наконец была видна свалка грязной посуды, которая спряталась под столом, которым никто не пользовался. донхёк отчего-то думал, что тарелки пропадали магическим образом сами собой. исчезали также внезапно, как некоторые звёзды. и никто не знал, где искать их теперь. какие-то в другой галактике, а какие-то в земле. в принципе, как самого донхёка. почему-то мысль о том, что кто-то выкрал частичку него, перестала так сильно пугать. стоило систематизировать все свои мысли намного раньше. они разбросались на мелкие осколки вместе с разбитым космосом земляничного чая и грязным ковром. ещё не вечер, но трудно назвать это днём. четыре часа. как правило, юта постоянно в это время появлялся где-то на пороге своей комнаты. удивительно, что он заходил днём через дверь, а не через окно. это было вполне логично, но для донхёка почему-то вся магия терялась среди громких шагов, которые сменяли такие полюбившиеся. наконец скрипит дверь. волосы юты немного взъерошены, за спиной рюкзак, да ещё и не пустой. донхёк уже спит и видит, как рассмотрит всё богатство этого чёрного потёртого рюкзака, который хранил в себе какую-то частичку юты. донхёк чувствовал, что это так и никак иначе. — привет, моя звезда, — юта улыбается и подходит ближе, уже доставая пачку сигарет из своего тайника, замечая почти погасший окурок в руке донхёка. — как дела? — трудно сказать. вроде бы я чувствую себя в порядке, а вроде и не чувствую вовсе, — донхёк положил голову на плечо юты, ловя тепло и солнечные лучи из окна. он вновь становится звездой для кого-то, как призрачный хэчан когда-то. юта хмыкнул. неоднозначно. кто бы знал, что он имел ввиду под этим в принципе. он так и не спросил утром о ночном кошмаре и о том, что было после. хотя стоило бы. с другой стороны, отчего-то казалось, что такие разговоры нагонят на донхёка очередной рой теней, заставляющих прятаться под одеялом и сбегать. — ждал меня? — ждал. начинаю бояться, что когда-нибудь ты меня не найдёшь. юта вздохнул и погладил донхёка по голове. теперь его волосы пропахнут сигаретным дымом ещё сильнее. удивительно, как феи рядом с ним ещё не дохнут. у юты ощущение, что если до этого они держались на тонкой ниточке, привязанной к донхёку, то сейчас он их все пообрубает. и только донхёк знает, что эти феи принадлежали ему всегда, а нити — проделки бриарея. сам-то он их убрать не может. надеется, что юта теперь поможет ему в этом. они сидели молча ещё несколько минут, затем юта дошёл до рюкзака и протянул его донхёку. для младшего это было настоящее сокровище, и он даже представить не мог, что так скоро получит его в своё распоряжение. с первой встречи он знает, что чёрный рюкзак полон памяти, резинок для волос, заколок, жвачек и зажигалок. и он надеется найти здесь что-то ещё теперь, тонкими пальцами расстёгивая молнию и заглядывая внутрь. донхёк не обратил внимания на шуршащий звук, когда рюкзак приземлился в его ладони, а теперь смотрел на упаковки с лапшой, мармеладом, овсянкой и сигаретами. выглядит как их ужин на двоих последние две недели, но. — ты правда решил умереть в двадцать от гастрита? — донхёк изогнул бровь и повернулся к юте, который лишь довольно улыбался. — чисто гипотетически, мне уже никогда не будет двадцать, поэтому я не могу умереть из-за этого. разве из-за гастрита вообще умирают? — юта забрал рюкзак, чтобы попрятать по углам всё, что купил в магазине на обратном пути. — умирают даже от бессонницы. — а ещё из-за любви. кажется, мой случай. юта улыбнулся в очередной раз, заставляя бабочек в животе донхёка трепетать. какую галактику он спас в прошлой жизни, чтобы теперь наблюдать, как улыбается его луна? может, даже несколько галактик. донхёк не может не улыбнуться в ответ. юте следовало бы поменьше мешать мысли в голове донхёка и сбивать его намеченные планы, траекторию звёзд никто не сбивает. если так подумать, то видимый путь донхёка резко стал вырисовываться под другим углом. теперь он знал о финале пути, но не о том, что будет происходить в течение его. — хочу к морю, — донхёк раскрыл наконец-то все карты, ради которых сидел здесь последний час. — или ещё лучше к озеру, в лес. но вряд ли такое здесь есть. — для тебя весь мир. юта бросает откуда-то из шкафа ту самую кофту с черепом, которую донхёк все-таки вернул после. юта долго отказывался, но не хотел расстраивать лишний раз такого солнечного донхёка. или это уже был хэчан? они вышли через окно. внезапно и без всяких сожалений. хëк впервые сделал это и ощутил себя в совсем другом мире, будто это окно делило твою жизнь на «до» и «после». до этого момента он предпочитал выходить через дверь. донхёк и правда был необычайным созданием, которое постоянно удивлялось детским мелочам, что-то внутри него отказывалось взрослеть. да ему и вовсе не пора было делать это, порой жизнь может оборваться на стадии детства. для кого-то это время — вся жизнь. кто-то вечно считал и будет считать птиц в небе или рассматривать форму облаков, пока запускает мыльные пузыри. кто-то будет в вечности солнцем. юта взял его за руку и повёл в совершенно незнакомом направлении. точно не на набережную, эту дорогу донхёк выучил наизусть, потому что бывал там не реже, чем в комнате японца. мимо шли люди: грустные и весёлые, слёзы и улыбки. это что-то колыхало внутри донхёка, будто он проживал все эти эмоции вместе с ними. такое хрупкое сердце и тонкая душа, если, конечно, она всё ещё существовала внутри него. юта тоже улыбался ему, утягивая за собой, донхёк распадался на миллионы частиц без надежды снова стать прежним. хотелось кануть в вечность. донхёк ещё ни разу не был в этой части города. это был какой-то парк. не лес, не набережная, но деревья и маленькое озеро где-то внутри. где-то в сердце этого места можно было найти зеркальце для души. где-то здесь и правда был весь мир, кажется остановился и сейчас держал донхёка за руку. юта почти не дышал, как казалось со стороны. хотя об этом мог судить лишь донхёк, потому что место было всеми забытое. почему-то накамото привëл его именно сюда. наверное, здесь начиналась вселенная и его мир. — здесь тихо, — донхёк сел на траву около озера. его скрывала тень, но юта по-прежнему видел солнечные лучи, исходящие от него. — остался бы здесь навечно. — остался бы в вечности с тобой. юта ложится прямиком на землю, а донхёк молча смотрит. вокруг парят феи, крылья которым обломал он в недавнем кошмаре. его хотелось забыть, а как-то не получалось. тишину перекрывала головная боль и желание уснуть. — как думаешь, можно умереть от нехватки сна? — можно. — значит, я умираю.