Сопротивление бесполезно

Ручка мазнула по белизне листа, оставляя небрежный чернильный росчерк, и с глухим стуком скатилась под стол. Эрвин опустошённо вздохнул и, отодвинув испорченный документ, прислонился горячим лбом к обманчиво прохладной крышке стола. Глянцевая поверхность на миг остудила покрытую испариной кожу, и Эрвин прикрыл глаза, позволяя себе забыться. Если бы только можно было хоть ненадолго отрешиться от вчерашнего… Кожа до сих пор помнила прикосновения Леви, на губах будто замер привкус его тонких сухих губ. Эрвин как наяву ощущал в руках его маленькое и сильное тело, которое так и льнуло к нему, и снова внизу живота затрепетал стыдный жар. Стиснув зубы, Эрвин зажмурился крепче. Под веками вспыхнули воспоминания. Стоило им одеться, как обоих тотчас же сковала неловкость — невидимая, но вполне осязаемая, будто разлитая в разбавленном ночным холодком воздухе. Меж ними повисла тишина — неуклюжая до странности, — пока возвращались в штаб, стремясь впрок надышаться вечерней свежестью. Эрвин с досадой подумал, что так и не решился заговорить с Леви. Тот, казалось, и вовсе не собирался вести с ним беседы, молча шёл рядом, ведя под уздцы свою лошадку. Изредка его пальцы ласково касались её шеи, и Эрвин нечаянно ловил эти мимолётные лёгкие движения, до невозможности желая, чтобы Леви прикоснулся так к нему. На плечах и груди, надёжно скрытых тканью измятой рубашки, медленно остывали поцелуи Леви, каждый сантиметр кожи Эрвина хранил ощущение властных, но нежных ладоней. Эрвин сжал губы — нет, сейчас не время для сантиментов, хотя дотронуться до Леви хотелось невыносимо. Незаметно они поравнялись с конюшнями, где Леви так же молча кивнул капитану на прощание и, развернувшись на каблуках так, что с потревоженной земли взвились вверх крохотные клубы пыли, прошагал внутрь, что-то мягко нашёптывая сонной лошади. Ждать его Эрвин не стал, понимая, что сейчас искать какие-то слова просто глупо, а если уж заводить разговор, то на свежую голову. Из муторных мыслей Эрвина выдернул деловитый стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Майк и неслышной поступью двинулся прямиком к рабочему столу капитана. Захариус, несмотря на солидные габариты, обладал удивительно тихим шагом и умел подкрадываться незаметно, гарантированно заставая врасплох. Пожалуй, одному лишь Леви было под силу тягаться с Майком — тот и вовсе двигался так, будто ничего не весил. На краткий миг Эрвину показалось, что стоит ему сейчас разлепить отяжелевшие веки, как он непременно наткнётся на цепкий взор серых глаз. Эрвин был уверен, что в этих глазах за дымкой напускной скуки с толикой вечного раздражения таится неукротимый жар, страсть и жажда обладания. Открыв глаза, Эрвин едва сдержал вздох разочарования — у стола стоял всё-таки Майк и чему-то ухмылялся в усы. — Эрвин, — пробасил Захариус, — ты часом не захворал? — С чего ты взял? — с неохотой ответил Эрвин, напустив в голос фальшивого равнодушия, и сел за столом ровно. Потёр затёкшую шею и поправил воротник рубашки. В такую жару он предпочёл обойтись без куртки хотя бы в кабинете и оставил её аккуратно висеть на спинке стула. — Видок у тебя… — Майк неопределённо взмахнул ручищей, на что Эрвин только досадливо нахмурился и покачал головой. — Всё над бумагами пухнешь. Ты спишь хоть? Эрвин задержал дыхание: неужели Майк их заметил вчера?.. Нет, к чему глупые волнения — старый друг сплетничать не станет. Он сделал вид, что расстёгивает рубашку у горла, чтобы легче дышалось, а Майк в два шага оказался у стола и теперь обеспокоенно взирал на Смита с высоты своего двухметрового роста. — Тебе бы в лазарет, старик, — тихо молвил Майк, по привычке поводя носом. — Успокоительного хряпнешь, а то и сонных трав каких. Или… Захариус заговорщицки улыбнулся и продолжил уже повеселевшим тоном: — Есть у меня верное средство… — Знаю я твоё «средство», — Эрвин только отмахнулся и коснулся виска, словно намекая, что хочет поскорее закончить этот бесполезный разговор. — Спасибо, обойдусь. Майк состроил невинную мину и пожал плечами, буркнув: «Ну, как знаешь». Эрвину захотелось как-то смягчить слишком резкий ответ, и он решил увести беседу в рабочее русло: — У тебя ко мне какое-то дело? Захариус развёл руками: — Вообще-то не совсем. Мы с Гергером и парнями в город собирались вечером, вот и подумал, дай загляну, тебя позову… Авось развеешься. Эрвина кольнуло лёгкое чувство вины, но он лаконично качнул головой и ответил: — Давай без меня. Прости уж, дел невпроворот. И, заметив, как Майк с усмешкой закатил глаза, добавил: — Знаю-знаю, что ты сейчас скажешь. Но нет, и не уговаривай. Извини… Майк хрипло рассмеялся и хлопнул Эрвина по плечу, а затем развернулся и пошагал к двери. Положив ладонь на ручку, он уже было повернул рычаг, но вдруг обернулся и смерил Эрвина каким-то странным взглядом, отчего Смиту безотчётно захотелось втянуть голову в плечи. Но это ощущение вмиг рассеялось, стоило Майку покинуть кабинет.

***

Время подбиралось к полудню, и солнечный зной с прежней яростью затопил землю и напитал воздух. Эрвин пожалел, что пропустил утреннюю тренировку — Шадис всё чаще и чаще стал взваливать на него бумажную волокиту, сам отлучаясь на кадетскую базу. А так успел бы размяться до наступления пекла. И пусть до экспедиции ещё есть время, Эрвин прекрасно осознавал: разведчик, который позволяет навыкам заржаветь, за стенами в девяноста процентах случаев быстрее пойдёт на корм титанам, чем его более предприимчивые товарищи. Жаркие лучи били прямо в спину сквозь высокое стрельчатое окно, затылок стало напекать, что никак не помогало в работе, а лишь напротив — Эрвин на полном серьёзе ощущал, как мысли становились вязкими и тягучими, словно клей, колыхались в голове сумбурным бульоном. Из головы никак не шёл Леви. Мог ли он знать, что Эрвин тоже явится к озеру? Думает ли он о вчерашнем? Леви никак не был похож на человека, который живёт сиюминутным порывом. Напротив, он во всём был как клинок, разящий напрямик, за что Эрвин им поистине восхищался. Подобной прямотой могла бы похвастаться, пожалуй, лишь Ханджи. Но, в отличие от неё, Леви действовал всегда взвешенно, говорил скупо и ёмко, не поддавался бушующим эмоциям, не позволял более утянуть себя в бурный водоворот разрушительных страстей. «Ой ли?», — подумалось Эрвину, и перед внутренним взором вновь соткалась картинка вчерашнего вечера. Ладони обожгло нестерпимым желанием дотронуться до прохладной кожи, а губы онемели от фантомного ощущения россыпи капель на гладких плечах… Эрвин потряс головой как собака, вынырнувшая из речки, будто пытаясь вытряхнуть из закоулков памяти морок вечернего приключения. «Ну уж нет», — решительно заявил сам себе Эрвин, то сжимая, то разжимая пальцы, — «Никуда не годится. Я должен… Должен всё прояснить. Хотя бы ради себя». Всё существо капитана Смита охватила такая решимость, которая пришлась бы кстати в самой гуще боя, и он, не раздумывая больше, резко скрипнул стулом и поднялся. Ноги сами понесли к выходу, казалось, если он прямо сейчас не отыщет Леви и не заглянет в его холодные как родниковая вода глаза, внутри что-то лопнет и затопит остатки разума, подточенного жарой и неопределённостью. Как бы ни хотелось Эрвину отрицать очевидное, но в поисках он терпел фиаско. Леви как сквозь землю провалился. Или сам Эрвин был настолько ослеплён своей неуёмной жаждой припереть его к стенке, что Леви, будто почуяв это намерение, растворился без следа. Поймав за рукав пробегавшего мимо Моблита, Эрвин сухо спросил, не видел ли тот рядового Леви. Моблит озадаченно остановился и после секундной паузы возвестил: — Должен дежурить по кухне, капитан, сэр. Эрвин кивнул и, бросив: «Вольно», отпустил Бернера, который тут же припустил бегом в направлении подвала, где базировалась каморка Ханджи.

***

Кухня купалась в солнечных лучах — казалось не осталось ни закутка, где притаилась бы тень. Посреди простой и даже грубоватой обстановки на деревянном табурете сидел Леви, а перед ним стояли глубокий чан с водой и ведро. В ведро сыпались узкие стружки — Леви плавными движениями чистил картошку к обеду. Эрвин замер на пороге, невольно залюбовавшись небольшой ладной фигурой Леви. Весь он — от позы до выражения лица — являл собой образец сосредоточенности и покоя. Он методично проходился ножом по неровным клубням, тонко-тонко срезая кожуру, так же умело и чётко, как расправлялся с титанами в застенье. Сидящий на табурете посреди залитой полуденным светом кухни в одной рубашке, Леви вдруг показался Эрвину таким невыносимо домашним, что пришлось прикусить губу до боли, чтобы с языка ненароком не сорвался какой-то восхищённый возглас. Ремни не стесняли грудь, рубашка была расстёгнута у горла, даже шейный платок снят. Взор Эрвина остановился на голой шее Леви, настолько непривычно было застать его таким открытым. Платок у горла словно ставил точку, служа для Леви своего рода щитом от любопытных глаз. А теперь уязвимо обнажённая шея так и манила своей белизной, Эрвин готов был поклясться, что невооружённым взглядом видно, как капля пота скользит вниз по коже, мигом впитываясь в приоткрытый ворот рубашки. Закатанные рукава обнажали руки до локтя — худощавые, жилистые предплечья, увитые тонкой сетью вен и сдобренные росчерками шрамов, что выделялись на светлой, не тронутой загаром коже. Маленькая узкая кисть крепко сжимала нож так решительно и умело, что Эрвину на миг захотелось самому стать ножом, лишь бы ещё раз ощутить всей кожей живое тепло этой ладони. Леви, казалось, не было абсолютно никакого дела до того, что творится вокруг — он будто погрузился в себя и методично чистил картошку, с гулким звуком клубень за клубнем плюхался в таз. Пару раз Леви останавливался, чтобы утереть взмокший лоб тылом ладони. Длинно выдохнув через нос и поморщившись, Леви на миг оторвался от наполовину очищенной картофелины и потянулся заправить непослушную прядь под косынку. Сосредоточенно хладнокровный взгляд полоснул по замершему в дверном проёме Эрвину, и Леви уронил картошку в чан, машинально, на инстинктах, берясь за нож обратным хватом. Тонкие брови подскочили вверх, Леви сощурился, не выпуская, однако, ножа. Эрвин медленно поднял руки, обратив их ладонями к Леви, как бы говоря этим жестом — «спокойно, я свой». Разразившись громким «тц», Леви всадил нож в первый попавшийся клубень и выпрямился на табурете, окидывая Смита с ног до головы деланно равнодушным взглядом. — Тебе чего, капитан? Леви сплёл руки перед грудью и замер в ожидании реакции Эрвина. Тот на мгновение словно растерялся даже, бессовестно засмотревшись на Леви: на разлёт ключиц в распахнутом вороте, на влажную от пота белую шею, которую хочется зацеловать, на сильные руки, которые будут жадно сжимать плечи Эрвина, на пальцы, которые будут скользить по спине, оставляя следы. Наконец, на приоткрытые губы, которые втягивают прогретый воздух, — Эрвин представил, как ловит их своими, ощущая солоноватую влагу над верхней губой… — Эй, Эрвин! — Голос Леви рассеял морок, вернув Эрвина на бренную землю. — Так чего хотел-то? Эрвин словно проснулся и, сделав судорожный вдох, выдохнул: — Тебя. Леви подался чуть вперёд, глаза, доселе бесстрастные, сверкнули неприкрытым интересом. Табурет оказался опрокинут в два счёта, и вот Леви уже на расстоянии шага от Эрвина. Взгляд его ошпарил мигом, пульс бешено застучал у Эрвина в висках, всё тело прошиб пот, а в груди расцвело голодное предчувствие, что вот сейчас… Против напора Леви он бессилен, разум капитулировал молниеносно — то ли из-за жары, то ли из-за столь желанной близости. Руки Леви потянули Эрвина за нагрудный ремень, и вот уже весь мир сошёлся в точке поцелуя. Он жёсткий, кусачий — сухие губы Эрвина треснули под натиском, и во рту расцвёл привкус меди. Леви прикусил его губу, втянул в рот и с жадностью облизал, а Эрвин, уже не в силах больше сдерживаться, потянулся вслепую и сгрёб Леви за задницу, подтягивая как можно ближе, теснее. Внутри всё таяло от осознания того, что Леви позволяет к себе прикасаться так. Крепкие ягодицы идеально легли в ладони, и Эрвин со вкусом смял их, впитывая глухой стон Леви. Вдруг Леви отстранился и, ворча что-то про руки, отвернулся от Эрвина вовсе и отступил к рукомойнику. Шум воды на миг отрезвил Эрвина, он шумно выдохнул, глядя, как Леви тщательно полощет ладони под сильными струями, смывая с кожи крахмальную плёнку. Стряхнув влагу на каменный пол кухни, Леви снова оказался рядом. Его мокрые ледяные ладони обхватили разгорячённое лицо Эрвина, огладили лоб, пальцы по очереди обвели брови, спустились по вискам на скулы, на щёки, к подбородку, а самые кончики тронули губы, невесомо пробежались по нежной коже, словно изучая форму, а затем ещё раз, медленно, словно силясь запомнить каждую трещинку. Одна ладонь скользнула на шею, и Леви сильнее потянул Эрвина к себе, подчиняя, вовлекая в новый поцелуй. Он оказался куда мягче первого, Леви больше не нападал — напротив, теперь он ластился всем телом. Эрвин чувствовал, что тот ласкается совсем неумело и безыскусно, что вся эта робкая нежность для самого Леви внове. И от этого в груди невыносимо теплело и щемило так сладко, что Эрвин мягко поймал Леви на этом доверии. С наслаждением он прикоснулся к его лицу россыпью поцелуев, пальцами ласково очертил маленькое ушко, самодовольно отметив, как вздрогнул Леви в его руках и прильнул ближе. Обняв за талию бережно, но твёрдо, Эрвин подтолкнул Леви к грубо сколоченному столу, где лежат пара луковиц, немного моркови и репы для похлёбки. Леви единым движением смёл их на пол, усаживаясь на столешницу и немедленно позволяя уложить себя навзничь. Наконец Эрвин добрался до шеи: мазнул по ней губами, голову повело от солёного вкуса кожи. Пальцы спешили наощупь расстегнуть рубашку, яростно цепляя пуговицы, но Леви, поймав ладонь Смита, прошипел ему в губы: — Оторвёшь, пальцы переломаю. Так и знай! И с этими словами Леви сам в два счёта избавился от рубашки. Эрвин отодвинулся, чтобы видеть, наконец, обнажённый торс Леви целиком — хотелось пересчитать губами каждый шрам, нежить это тело своей лаской, сжигать своей страстью, проникнуть как можно глубже и в ответ впустить Леви себе под кожу как медленный яд. Руки Леви настойчиво потянули рубашку Эрвина из брюк, и тот поймал потемневший взгляд, на дне которого теплился дразнящий огонёк. Эрвин поддался, позволив стянуть рубашку полностью, и склонился над Леви, припадая жаркими губами к ключицам, рассыпая поцелуи по плечам и груди, жадно облизывая соски — каждый выдох оседал на коже, отчего они тут же твердели. Рот Эрвина проскользил ниже по животу, ещё ниже — до пояса форменных брюк. В последний момент он вскинул голову, чтобы поймать порывистый кивок Леви — значит, можно. Рука Леви вплелась в волосы Эрвина, потянула светлые пряди, зажав между пальцами, и направила ближе к паху, где плотно натянулась ткань. За дверью раздавались шаги и приглушённые голоса, но для них обоих словно не существовало мира за стенами кухоньки — вопиющая беспечность, распаляющая только сильнее. Вот уже Эрвин у ног Леви, елозит коленями белых брюк по щербатому полу, и ему совершенно плевать — он как в тумане расстегнул ремень и, задерживая дыхание, освободил пах Леви от брюк и белья, стягивая одежду до середины бёдер разом. У Леви стояло крепко, Эрвин невольно облизнул губы, пересохшие от одного лишь вида. Тёплыми губами он, не торопясь, коснулся мягкого бледного живота, пальцами бережно огладил лобок, покрытый жестковатой тёмной порослью, намеренно не трогая член. Леви ругнулся сквозь зубы, закипая от нетерпения, что Эрвин принял как долгожданное приглашение. Шелковистая плоть ощущалась приятной тяжестью во рту, на языке разлился терпкий привкус, и Эрвин сглотнул вокруг члена, отчего Леви чуть дёрнулся и тихо застонал. Так беззащитно и открыто, что у Эрвина закружилась голова от такой отзывчивости. Мягко обхватив пальцами мошонку и бережно поглаживая, он наделся ртом глубже, стараясь вобрать как можно больше, распробовать Леви, насытиться его вкусом — густым и непривычным, манящим, новым. Пальцы в волосах сжимались в такт движениям головы — Эрвин то плотнее обхватывал член одними губами, старательно сжимая горячий ствол, то расслаблялся настолько, что Леви сам скользил во влажную глубину рта. И Эрвин позволял Леви брать себя вот так бесстыдно — Леви трахал рот Эрвина, полностью теряясь в ощущениях, окончательно дурея от близости и сладкой ласки. Рука скользнула на загривок Эрвина, пальцы цепко сжались до боли, ногти царапнули по взмокшей коже, и Эрвин едва не зашипел, почувствовав, что Леви хочет из-под него вывернуться. Цепляясь за бёдра, пригвоздив Леви к столешнице, Эрвин жадно, до капли собрал всё, в последний момент не позволив Леви выскользнуть. Язык обволокло тёплым семенем, и Эрвин проглотил, глядя, с каким выражением лица на него смотрел Леви. Он — весь расхристанный и полуголый — лежал на столе, не в силах оторвать взгляда от капитана, который со вкусом утирает губы после того, как рядовой только что спустил ему в рот. Эрвин, вцепившись в ножку стола, с трудом поднялся — ноги словно ватные, колени ноют от ёрзания по каменным плитам. Отойдя к ведру воды, он жадно зачерпнул пригоршню — вода холодная и вкусная, приятно обволакивает горло, смягчая вкус Леви. Эрвина на миг прошило сомнением, захочет ли Леви разделить с ним поцелуй, пробуя себя на вкус. Но всю неуверенность как рукой сняло, когда непривычно притихший Леви ткнулся ему лбом куда-то в бок, развернул к себе и рывком притянул целоваться, обжигая шёпотом: — Капитан… Да ты чокнутый.