Поцелованный солнцем

      Хёнджин не понимает, что дернуло его согласиться и прийти. Джихун не настолько близкий ему человек, чтобы вот так срываться с места в середине дня и бежать на встречу с ним, однако вот они сидят в какой-то кофейне в центре города, и Джихун вздыхает с периодичностью в секунд тридцать.              — Что-то случилось? — не то чтобы Хёнджину сильно интересно — этот парень ему скорее не интересен совсем, но нужно же поддержать беседу. Или как говорят: держи друзей близко, а врагов еще ближе.              — Нет, — Джихун пожимает плечами, — просто хотел из дома сбежать, и нужна была причина, которая не вызовет у Феликса слишком много вопросов. Если я встречаюсь с тобой, он никогда не против.              Хёнджин на мгновение прикрывает глаза, подавляет в себе внутреннюю агрессию и кивает: понял. Еще несколько минут они молча пьют, Хёнджин лениво потягивает свой айс американо, а Джихун — протеин из шейкера, что, по мнению Хёнджина, очень странный выбор.              — У вас какие-то проблемы? — тут уже приходится притворяться, что ему не интересно. Что происходит между Джихуном и его бойфрендом, не должно его волновать, но волнует слишком сильно.              — Да нет… Я просто устал от Феликса, понимаешь?              Хёнджин снова кивает исключительно для вида и поддержки беседы, хотя ему хочется подраться, и вспоминает, какой счастливой на вид парой Джихун и Феликс были, когда он только с ними познакомился. Они встретились в парке во время прогулки с собаками, и Сэм, мелкий и удивительно недружелюбный аффенпинчер Хёнджина, впервые сам проявил интерес к другой собаке, барбету Феликса и Джихуна по кличке Леви. Разница в размерах, килограммах и характерах не помешала двум кастрированным кобелям сдружиться, а хозяевам пришлось делать это постольку поскольку. Не мог же Хёнджин лишить своего мелкого пушистого злыдня первого в жизни друга.              Феликс тогда казался ему тихим и скромным, он почти не разговаривал, кивал или улыбался. Если говорил, то тихо и Джихуну на ушко. Вся инициатива по их общению шла от громкого и бойкого Джихуна. О том, что они встречаются, а не просто друзья, Хёнджин узнал лишь через несколько месяцев. Новость его почему-то расстроила.              В какой-то момент случайные встречи сменились запланированными совместными прогулками с собаками, в начале Джихун и Феликс всегда приходили вместе, позже Джихун стал появляться один. Как-то случайно вышло, что Хёнджин стал именно его если не другом, то хорошим — или, скорее, вынужденно-навязанным — знакомым, а не Феликса. Иногда они вместе выбирались и без собак, бегали вместе или ходили в кино. Хёнджин, если честно, не сопротивлялся только из-за Феликса, которого стал видеть все реже.              — По какой-то причине или…? — вынырнув из пучины воспоминаний, Хёнджин неопределенно водит руками в воздухе, пытаясь найти нужные слова, которые не выдадут его с головой.              — Ты же знаешь, какой Феликс…              О да. Хёнджин знает, хоть ему, возможно, и не положено об этом думать.              — Он такой навязчивый, — продолжает Джихун, неприязненно сморщившись, за что его просто хочется пришибить, как муху тапком. — Постоянно лезет ко мне обниматься, вечно пытается меня на всякие свидания водить. Или «Хён, давай приготовим это вместе». «Хён, давай сделаем то, давай сделаем это вместе», — он пытается пародировать голос Феликса, что выходит совершенно непохоже. Джихун звучит пискляво, в то время как у Феликса голос бархатисто низкий, раскатистый, и от него у Хёнджина всегда мурашки.              Он нервно сжимает пальцы на пластиковом стаканчике, в котором остался только лед, и улыбается через силу натянуто — того гляди челюсть заскрипит от натуги.              — Вечно виснет на мне, но при этом дает раз в столетие, когда звезды сходятся. Я вроде парня заводил, а получил хер знает что.              Терпение у Хёнджина все же лопается, а вместе с ним — стакан из-под кофе в руках. Пластик ломается с треском, лед вываливается на стол, а Хёнджин держится из последних сил, чтобы не устроить драку прямо здесь.              Потому что Феликс, которого он знает, совершенно не такой. Он мягкий, невероятно добрый, и мир его не заслуживает. Феликс ласковый, как котенок, улыбчивый и всегда заботится о своих близких даже в мелочах. Он удивительный, просто потрясающий. Хёнджин чертовски сильно в него влюблен, и это самая главная проблема в его отношениях с ними обоими.              — Так брось его, — мысль вырывается раньше, чем он успевает ее обдумать, и произнесена она с удивительным равнодушием и холодом.              Джихун непонимающе вскидывает брови, может, не расслышав из-за грохота, который устраивает Хёнджин, собирая лед в треснутый стакан.              — Брось его, если он так тебе надоел. Какой смысл мучить себя? — он не добавляет «и его», делая вид, что полностью на стороне своего бро Джихуна.              — Думаешь? — теперь ему точно хочется ударить этого козла, который так просто допускает эту мысль. У Джихуна нет мозгов, сердца и скоро не будет и члена, который он посмел пихать в такого светлого человека, как Феликс, заявляя при этом, что ему еще и не дают так часто, как Джихун хочет. Хёнджин его просто оторвет и заставит сожрать.              — Я не думаю. Просто говорю исходя из того, на что ты мне жалуешься, — он «шутливо» поправляет невидимые очки на носу с видом опытного психоаналитика. На самом деле, ему не до шуток, и его взгляд за невидимыми очками пытается прожечь в Джихуне дыру.              — Я думал об этом, вообще-то, — Джихун подтверждает свое звание ублюдка года, — но мы вместе уже три года, будет как-то стремно, наверное.              — А сейчас тебе не стремно, когда ты бесишься из-за него? Жизнь и так короткая, и тебе явно некомфортно с ним теперь, — Хёнджин говорит с напускным спокойствием, — зачем мучить себя?              «И Феликса, что важнее», — добавляет он снова мысленно, хотя своим озлобленным умом понимает, что Феликсу будет очень больно, если Джихун бросит его вот так внезапно.              — Ты прав, возможно, — как-то неопределенно отвечает Джихун, доставая из кармана вибрирующий телефон. Глаза у него закатываются, стоит увидеть экран. — Феликс спрашивает, как у нас дела и не хочешь ли ты зайти после «пробежки».              — Сори, я занят сегодня, — нагло врет Хёнджин, у которого из планов на вечер только погулять с Сэмом. У него ленивый выходной, и даже лицезрение Джихуна не было на повестке дня.              — Пойдем тогда до парка дойдем, я пробегу пару километров, чтобы вспотеть, и попрусь домой.              Про расставание с Феликсом они больше не говорят, Хёнджин надеется одновременно, что это зернышко в голове Джихуна прорастет и даст плоды, и что Джихун не решится разбить Феликсу сердце. Отвратительная двоякая ситуация.              С Сэмом они выходят из дома около семи вечера, и эти пять килограммов недружелюбия с глазками навыкате успевают облаять каждого прохожего — Хёнджин точно провалился как собачий отец и воспитатель. До парка им идти всего минут пять, и ноги сами несут его по привычной тропинке, которую они могут найти уже с закрытыми глазами, потому что маршрут никогда не меняется. Они спускаются все ниже по деревянным мостикам, проходят небольшую спортивную, а потом и детскую площадки, и оказываются возле крошечного родника, который больше похож на небольшую лужу, окруженную камнями для посиделок. Хёнджин отпускает Сэма с поводка и идет к луже.              Феликс уже сидит на одном из камней, сгруппировавшись и прижав колени к груди. Он обнимает себя руками и изредка стирает с лица, вероятно, слезы. Хёнджину нехорошо от увиденного.              — Привет, — он садится на соседний камень, гладит по голове подбежавшего Леви.              — Привет, — эхом отзывается Феликс чуть охрипшим голосом.              — У тебя все в порядке? — вопрос безобразно глупый по отношению к человеку, который сидит с красными глазами и носом и периодически шмыгает.              Феликс дергает плечом, поморщившись.              — Нормально, — он опускает ноги, стирает остатки слез с лица и поворачивается к Хёнджину, — забей. Не хочу тебя втягивать в свои проблемы.              — Как хочешь, — в принципе Хёнджину и не нужно подтверждение. Если Джихун его и не бросил, у них явно состоялся разговор, который сделал Феликсу больно. — Но просто знай, что я твой друг и выслушаю.              Феликс смотрит как-то неопределенно, с легким прищуром.              — Я думал, вы с Джихуном-хёном друзья, а я… так, — он делает паузу, кусая и без того искусанные губы, и продолжает после того, как Хёнджин мотанием головой не соглашается с ним. — Мы расстались. Он собрал вещи и уехал. Сказал, что больше не может так. Я не понял «как». — Феликс больше не плачет и не шмыгает, только голос у него звучит безжизненно и глухо.              Зернышко проросло слишком быстро и дало слишком шикарные плоды. Только у Хёнджина не получается радоваться: их расставание никак не влияет на его жизнь, оно лишь расстроило Феликса. Он чувствует себя ублюдком уровня «Ман Джихун».              — Мне жаль, правда, — Хёнджин сочувствующе поджимает губы и протягивает руку, чтобы, едва касаясь, похлопать Феликса по плечу.              — Я почему-то думал, ты будешь поддерживать его, — к Феликсу подходит Леви, тычется кудрявой головой между коленок и заставляет чесать ему шею.              — Я на твоей стороне, Феликс.              — Спасибо, — Феликс пытается улыбнуться через силу, — я в порядке в любом случае.              Хёнджин делает вид, что верит, и ему очень хочется на это надеяться. Просто нужно, чтобы с Феликсом все было хорошо.              — Пошли прогуляемся. Потом, если хочешь, зайдем поесть калькуксу.              Феликс поднимается с камня, кивает и, отряхнув спортивные штаны, подзывает уже успевшего убежать Леви. Вместе с ним подбегает и Сэм, кусающий кудрявого пса за жопу. Оба похожи на мокрых ощипанных крысок после пробежки по луже-роднику.              Гуляют они по большей части молча, лишь иногда комментируя глупые действия псов, носящихся между деревьями. Хёнджину все еще паршиво из-за того, что идея расстаться с Феликсом исходила из его поганого рта, но он жалеет все меньше по мере того, как Феликс на его глазах оживает, улыбается увереннее и иногда даже хихикает из-за двух сырых собак. Наверняка домой придет и будет грустить уже там. Поэтому после прогулки и ужина Хёнджин вызывается проводить его — они живут в одном квартале, просто в разных его концах, и ему придется сделать небольшой крюк. В конце концов, ходить полезно для здоровья.              Феликс вместе с Джихуном — точнее, теперь в одиночку — снимает маленькую квартиру в четырехэтажном кирпичном доме прямо над мясным ресторанчиком, в котором работает помощником повара. Хёнджин бывал у них пару раз и теперь задумывается, потянет ли Феликс аренду в одиночку. Он мог бы предложить свою кандидатуру в качестве соседа, но наверное Феликсу проще найти нового парня: квартира в самом деле маленькая, и двое людей в ней уживутся, только если будут в максимально близких отношениях.              — Ты знаешь, если тебе будет грустно, ты всегда можешь прийти ко мне или позвонить, — как бы между прочим говорит Хёнджин, когда они стоят возле входа во внутреннем дворике. На фоне визгливо лает Сэм непонятно на что.              — Только не надо со мной нянчиться, окей? Мне немного грустно из-за Джихуна-хёна, да, но это было ожидаемо. Наши отношения были отстойными в последнее время, все к этому шло. Так что я в порядке, — в этот раз Феликс улыбается как будто и не натянуто. Его глаза превращаются в маленькие щелочки, пухлые губы растягиваются в ободряющей улыбке. А потом он очень неожиданно приподнимается на носочки и обнимает замершего Хёнджина за плечи. — Я рад, что ты на моей стороне, Хёнджин, хотя тут не должно быть сторон. Джихун-хён не сделал мне ничего плохого.              — Понял, — кивает Хёнджин, — он оставил Леви тебе? Я думал, он его пес.              Феликс неловко поджимает губы и, почесывая затылок, говорит:              — Возиться с Леви ему тоже надоело, как и со мной. Леви был общим, а теперь просто мой.              Он продолжает выгораживать человека, который даже собственного пса сплавил на уже бывшего парня. Если Хёнджин встретит Джихуна, то ему придется очень сильно себя сдерживать, чтобы не набить ему морду.              Он еще несколько секунд смотрит на Феликса, невыносимо крошечного в своей огромной толстовке, потом треплет его по светлым волосам, превращая их в беспорядок, и смеется непонятно из-за чего. Эмоции совершенно противоречивые: ему радостно, что никто больше не угнетает Феликса дома, но печально оттого, что печально Феликсу.              — Тогда я зайду за тобой завтра вечером, чтобы погулять.              — Только если тебе не сложно и тебя это не обременяет.              Хёнджин думает: нисколько, — но вслух ничего не говорит. Его излишнее внимание к Феликсу, только пережившему разрыв, может вызвать ненужные вопросы.                     Расставание Джихуна и Феликса как будто дает Хёнджину моральное право игнорировать звонки первого и лишь изредка отвечать на смски, и то для того чтобы сказать, что он занят. Не признаваться же ему, что он общался с Джихуном только потому, что хотел видеть Феликса чуть чаще, чем никогда. Он все еще ощущает себя дерьмовым человеком: чужое горе приносит ему слишком много счастья. Впрочем, спустя пару недель совместных прогулок Хёнджин замечает, что Феликс чувствует себя гораздо лучше. Он не знает, что происходит, когда тот оказывается в квартире один, и боится даже представить, но на улице Феликс вновь заменяет собой солнце в зачастившие в последнее время пасмурные дни.              Они гуляют с собаками каждый вечер, а по выходным еще и по утрам, это становится такой же традицией, какая была навязана Хёнджину Джихуном. Феликс открывается ему с новых сторон: оказывается, он не просто тихий и скромный мальчик, который всегда скрывался за спиной бывшего, — он тоже может быть громким, заливисто смеяться и шутить шутки, порой пошлые. Одно не меняется: Феликс все еще кажется Хёнджину самым потрясающим человеком на земле.              В один из пасмурных вечеров Феликс, вроде только оправившийся, вновь кажется Хёнджину грустным. Хёнджин, как обычно, встречает его возле дома, хочет слегка обнять — Феликс лишь машет ему рукой и, стараясь держать голову прямо, направляется к парку. Хёнджин идет немного сзади, удерживая пять килограммов своей собаки от прыжка под проезжающие машины, которые его до усрачки пугают. Заговорить решается только в парке, когда они доходят до спортивной площадки и отпускают Сэма и Леви там.              — Что-то случилось? — Хёнджин едва успевает закончить вопрос, как его перебивают, словно Феликс только этого и ждал.              — Джихун писал сегодня.              Хёнджина мгновенно бросает в пот: вдруг этот гад ползучий писал, потому что осознал, что лучше Феликса никого в мире нет и он соскучился?              — И что ему нужно? — он облокачивается на металлический тренажер, теряя равновесие от волнения.              — Да ничего, остатки вещей забрать хочет. Просто я его видеть не очень хочу. Только привык быть в квартире один. — Феликс со злостью пинает камушек под ногами и вздыхает.              — У него есть ключи? Он мог бы зайти, когда тебя нет.              Он мотает головой:              — Он отдал их мне, когда съезжал. Насколько странно будет попросить тебя постоять рядом со мной, пока он собирает вещи? Боюсь потерять эмоциональную стабильность.              Хёнджин ярко представляет, как это будет выглядеть и замешательство Джихуна, когда он увидит своего «друга», который подбивал его бросить Феликса, а теперь трется рядом. Какими бы ни были обстоятельства, Хёнджину не хочется, чтобы кто-то подумал не о том. У него все еще нет никаких планов подкатывать к Феликсу.              — Не лучшая идея, Ликс.              Феликс досадливо морщится, выпячивает губы и легонько толкает Хёнджина в плечо.              — Я думал, ты сказал, мы друзья. Друзьям положено поддерживать друг друга в трудные минуты.              Хёнджин перехватывает его руку за тонкое запястье и тянет к себе. Толком не применяя силу, разворачивает его к себе спиной, прижимает его же руки к его груди и держит так, приобняв за плечи.              — Не пихайся, — говорит Хёнджин строго, словно не у него коленки дрожат от того, что Феликс так близко, не сопротивляется и вкусно пахнет чем-то сладким, — это твой бывший, тебе самому нужно справиться с ним.              — Как с финальным боссом? — Феликс поворачивает голову и смотрит своими невозможными глазами из-под длинных темных ресниц.              — Ну типа.              Он обмякает в руках Хёнджина и еще раз глубоко вздыхает, а Хёнджина от его близости просто ведет. Хочется уткнуться носом в макушку и вдохнуть поглубже запах шампуня, провести носом за ушком. Он просто пользуется тем, что Феликс очень тактильный и любит обниматься, он даже не пытается вырваться из слабой хватки Хёнджина и не уходит от объятий и прикосновений.              — Знаешь, как он объяснил главную причину, почему он меня бросает?              Хёнджин заставляет себя прикусить язык, чтобы не сболтнуть: он знает. Себя он основной причиной не считает, так как все-таки это решение Джихуна, но рычагом к действию — очень даже.              — Помимо того, что я скучный для него, что я зануда и прилипала, — без каких-либо эмоций в голосе говорит Феликс, — его не устраивал секс, а точнее его отсутствие.              Хёнджину хочется отлипнуть от него, закрыть уши и убежать с криком. Его ранимая психика не выдержит слушать про секс с Феликсом, о котором он себе даже думать запрещает. Причину от Джихуна он уже слышал, этого достаточно. Если Феликс будет говорить об этом своим прекрасным ртом, Хёнджин натурально — точнее, очень гомосексуально — сойдет с ума.              — Но я не понимаю, на что он рассчитывал, — очевидно, что Феликсу просто снова нужно выговориться, и Хёнджину приходится абстрагироваться от реальности, — я ему еще в самом начале говорил, что не могу спать с человеком, если у меня нет сильной эмоциональной привязанности. А он в последние полгода только и делал, что портил все между нами. Естественно, я не хотел с ним спать, — Хёнджин уже кричит у себя в мыслях, пытаясь переорать слова Феликса, который совершенно безмятежно продолжает стоять в его объятиях.              Как вообще Джихуна мог волновать секс, когда дело касалось Феликса. Просто спать с ним кажется чем-то кощунственным, попыткой осквернить это светлое создание. И пускай Хёнджин понимает, что его заносит, что Феликс — самый обычный парень из плоти и крови, у которого точно такие же желания, как и у всех, но ничего не может сделать с ходом своих мыслей.              — Не хочу утверждать очевидное, но он просто мудак, — Хёнджин отцепляет клешни от Феликса, лишая себя его тепла и запаха, и отходит в сторону, чтобы отцепить Сэма от куста, который тот пытается вырвать из земли всеми своими ничтожными силами — того гляди глаза выкатятся из орбит.              — Надеюсь, ты не встречаешься с ним и не обсуждаешь с ним, какой я хреновый? — невесело усмехается Феликс.              — Я вообще с ним не виделся с тех пор, как вы расстались, — честно признается Хёнджин. — Я на твоей стороне, помнишь? Я его не поддерживаю, — «хоть я его и натолкнул на эту мысль, что делает меня двуличным ублюдком», — и не понимаю, как тебя вообще можно бросить. Я бы этого никогда не сделал, — вот и все, вот его и заносит. Он до боли прикусывает язык, боясь, что Феликс раскусит его, как фисташку.              Но тот только скромно улыбается, бубня под нос:              — Спасибо. За то, что поддерживаешь на плаву мою самооценку.                     Встреча с Джихуном в итоге происходит совершенно формально. Его пускают домой лишь на пару минут забрать готовые сумки с вещами. Ничья психика в итоге не страдает, а финальный босс повержен и унижен.       Феликс заявляется к нему через пару дней в районе четырех вечера, когда Хёнджин едва успевает припереться из университета с наполеоновскими планами пожрать, черкнуть домашку по переводу, а уже потом идти за Феликсом самостоятельно.              — Ты разве не должен быть на работе? — немного не понимая, Хёнджин удивленно приподнимает бровь, но Феликса пропускает в квартиру. Тот пришел вместе с псом, который тут же устремляется навстречу тявкающему Сэму.              — У нас вырубили электричество, и ресторан закрылся раньше, а мне стало скучно. Ты же не против? Мне больше нечем заняться.              — Нет, конечно, просто не ожидал, — он запирает дверь и неловко обходит свою квартиру, приводя ее в порядок хоть немного. Как такового бардака у него нет, приходится лишь поднять и поставить на место пару вещей. — Хочешь чего-нибудь? Мама заезжала, передала два контейнера кимчи и огромный контейнер запеченных острых куриных крылышек.              — Может, позже. Я не очень голоден. — Феликс плюхается на заваленный разноцветными подушками диван и смотрит по сторонам, не зная, куда себя деть, пока Леви, напротив, чувствует себя очень комфортно в компании Сэма на его же лежанке.              Хёнджин только сейчас замечает шорты на нем, открывающие худые гладкие ноги и носки в желтую полоску, смотрит на это прекрасное безобразие несколько секунд и заставляет себя отвести взгляд.              — Если я тебя отвлекаю, то извини. Можешь заняться своими делами, а я просто… побуду здесь или на тебя посмотрю. Дома правда очень скучно.              — Пойдем тогда в комнату. Там места больше.              В спальне у него есть еще один низкий диван, большой толстый матрас вместо кровати и стол, за которым он почти никогда не сидит, предпочитая валяться и делать домашку на матрасе. Напротив дивана стоит высокое зеркало, возле двери вместо шкафа — открытый стеллаж и напольная вешалка с хаотично развешанной одеждой. В общем, Хёнджин считает свою комнату довольно уютной. Еще больше уюта ей каким-то волшебным образом придает Феликс, так отлично сюда вписывающийся. Он скромным котенком усаживается на диване, подогнув под себя ноги, и продолжает испытующе пялиться на Хёнджина, который все никак не может разобраться ни с курицей, ни с домашкой.              — Ты никогда не говорил, где учишься, — заметив его с учебником, говорит Феликс.              — В католическом университете, на япониста. Четвертый курс. А ты? Учишься где-нибудь?              Хёнджину немного неловко, что они знакомы уже довольно давно и несколько недель общаются ближе, чем когда-либо, но не знают таких обыденных вещей друг о друге.              — Не-а, я отчислился спустя месяц учебы, — Феликс как-то нервно облизывает губы и заламывает пальцы, пытаясь ими прохрустеть, — пообещай, что не будешь ржать, если я скажу, откуда отчислился.              Хёнджин клянется, буквально положив руку на сердце:              — Гадом буду, если начну ржать.              — Мой отец — пастор в методистской церкви, и родители вообще очень религиозные. Так что он сильно настоял на том, чтобы я поступал в методистский теологический университет на пастора. Прикинь, как комично смотрелся там такой гей, как я. Короче, я отчислился, родители перестали со мной разговаривать, а я познакомился с Джихуном, и мы переехали сюда.              Хёнджин видит ровно ноль поводов для смеха, даже представляя Феликса в роли пастора. Он сочувствующе улыбается только и кивает.              — Религиозные родители — отстой. Мои такие же, только католики. Но универ нормальный, я не жалуюсь. А тебе сочувствую, правда.              Ему все же удается отвлечься на ужин, к которому Феликс так и не присоединяется, и домашку. Феликс сидит на диване тихо, шурша в телефоне и иногда играя с собаками, и смотрится в его комнате так естественно, как будто всегда тут был. Хёнджину приходится бороться с собой: язык чешется от навязчивого желания предложить ему переехать к себе. Так и за аренду платить меньше, и можно помогать друг другу гулять с собаками, если кто-то занят. Так у него будет возможность по утрам наблюдать сонного Феликса, заботиться о нем, кормить его, а то совсем худенький. Любить, короче. Хёнджин просто хочет выплескивать всю эту любовь, даже без отдачи.              — На самом деле, — начинает Феликс загадочно спустя час Хёнджиновой борьбы с собой и домашкой по переводу, — сегодня день рождения моего отца. Они позвали меня впервые за три года, но я очкую идти один. И я ду-умал, — тянет он, хлопая длинными ресничками и строя глазки, — что ты сходишь со мной. По-дружески. В качестве моральной поддержки.              — Неожиданное предложение, — Хёнджин глупо моргает, переводя взгляд от домашки назад на Феликса. — А чем я тебе смогу помочь?              — Подержишь меня за руку под столом, если на меня будут орать за то, какой я неблагодарный сын?              — Ну, — Хёнджин разворачивается вместе со стулом и проезжается на нем до дивана, останавливаясь напротив, — я тоже не очень хорош в семейных застольях.              — Умоляю? — Феликс складывает руки перед собой и трагично выгибает брови. — Пожалуйста, Хёнджин. Мне и так было стремно тебя об этом просить. Взамен можешь попросить меня о чем угодно.              Хёнджин сильно сомневается, что Феликс способен исполнить хоть одно его желание, типа там стать его парнем, поцеловать его, и все в этом духе. Это что-то из разряда фантастики. Но он все же соглашается, потому что не может бросить Феликса одного в столь затруднительном положении и вовсе не потому, что для него провести хотя бы лишнюю секунду рядом — уже счастье.              Им приходится проехать полгорода на автобусах до Кансогу вместе с собаками — оставить их некому, да и на такси денег жалко. Хёнджин почему-то ожидал, что семья пастора будет жить в традиционном корейском доме и немного в лишениях, и его удивлению нет предела, когда Феликс приводит его к современному панельному дому. Они поднимаются на седьмой этаж, где Феликс застывает перед дверью с кодовым замком и, чуть подумав, нажимает на звонок, а не открывает сам.              Их встречает худенькая пожилая женщина, лицо которой сперва вытягивается от удивления, а затем на нем расцветает такая же широкая улыбка, как у Феликса.              — Дорогой мой, — она хватает его за щеки и хорошенько их теребит под недовольное ворчание, — мы и не думали, что ты правда придешь, — теплый взгляд старушки замечает Хёнджина, — еще и приведешь друга. Проходите быстрее!              Квартира тоже оказывается современной, совсем не тем, что ждешь от религиозных людей. Даже ни одной иконки нет на стенах, по крайней мере, Хёнджин их не замечает. Внутри оказывается не так много народу: бабушка Феликса, которая их встретила, его дед, родители и младшая сестра. Стол в гостиной уже накрыт, но еда не тронута, и все выглядит так, будто только Феликса и ждали. А вот для Хёнджина пришлось искать лишний стул и тарелку. Для притихших псов тоже находится место в углу возле тарелок с водой, Сэм просто прячется за своим большим другом и дрожит — новое место его пугает.              Невооруженным взглядом видно, насколько Феликсу некомфортно и непривычно тут находиться. Он чуть ли не голову в плечи вжимает, пытаясь казаться еще меньше, и молча садится под строгим взглядом отца, невысокого мужчины лет пятидесяти.              — С днем рождения, — неловко брякает Феликс, кусая губы, — я без подарка, прости.              — Лучший подарок для твоего отца — это ты, дорогой, — снова вмешивается бабушка Феликса, накладывая им обоим миеккук. — Он очень рад, что ты пришел. Ты представишь нам своего друга?              — Ах да, это Хёнджин, — опомнившись, говорит Феликс, и его сразу перебивают:              — Ёнбок, он твой… молодой человек? — произносит бабушка без единого намека на то, что ей это неприятно.              Зато его отец, сурово сжав губы, кладет палочки на стол, мама отворачивается, и только младшая сестра отрывается от телефона с видом «ой что щас начнется!».              Для Хёнджина этот вечер является вечером открытий: во-первых, Феликса, кажется, зовут Ёнбоком; во-вторых, его семье известно о его ориентации. Хёнджин своим так до сих пор и не рассказал. Немного подумав, он понимает, что не говорил об этом даже Феликсу, и этим объясняется испуганно-виноватое выражение на лице последнего.              — Мама, не думаю, что все друзья Ёнбока… имеют те же наклонности, что и он, — мягко говорит его мать.              — Но я же просто спросила! Мы так редко видим его, а мне же интересно, что у него в жизни происходит. Благодаря твоему мужу-оболтусу мой любимый внук меня совсем не навещает! — на этих словах Феликс опускает голову, при этом продолжая коситься на Хёнджина.              — Все в порядке, — тот словно отмирает и улыбается, мотая головой, — я тоже… — он тяжело сглатывает очень неожиданный ком в горле, собираясь камингаутнуться перед Феликсом, — гей, — это слово впервые слетает с языка вслух, когда в помещении есть другие люди, — но с Феликсом мы и правда просто друзья.              — Ну, хорошо-хорошо, — соглашается бабушка, — но это странно. Два таких красивых юноши и просто друзья… — она хитро прищуривается, игнорируя взгляды своей семьи, — молчу-молчу! Хёнджин, давай я положу тебе покушать.              Хёнджину немного смешно от комичности ситуации. Знали бы они все и Феликс в частности, о чем он мечтает уже давно, но о чем никогда не скажет. Нормально, наверное, было бы признаться Феликсу спустя какое-то время, чего он делать не собирается. По многим причинам, о некоторых из них даже говорить стыдно, заключаются они в основном в его проблемах с башкой, грузить которыми никого не хочется, тем более Феликса.              Его бабушка суетится над ним весь вечер, проходящий на удивление спокойно, подкладывает покушать и постоянно о чем-то спрашивает. Хёнджин бы ни за что не догадался, насколько глубоко этот вечер вскроет его старые раны. В какой-то момент ему становится беспричинно тоскливо, будто внутри разрастается пустота. Это чувство растет с каждой минутой и усиливается, когда бабушка Феликса вновь проявляет заботу о нем. В мыслях появляются давно закопанные воспоминания.              — Извините, мне нужно отойти, — вежливо улыбнувшись, он встает из-за стола и уходит в коридор, где видел дверь, ведущую в ванную. Что-то похожее на истерику поднимается и подступает к горлу, перекрывая воздух.              Хёнджин включает холодную воду, умывает лицо и долго смотрит на себя в зеркало, контролируя вдохи и выдохи. В отражении он какой-то бледный, но при этом с красными щеками. Отросшие светлые волосы выбились из маленького хвостика сзади, и теперь мокрые пряди обрамляют лицо. Он плещет на себя водой еще несколько раз, из-за чего ворот белой футболки немного намокает, закручивает кран и не может заставить себя выйти из ванной.              К счастью, не приходится. Феликс заходит к нему первый, смотрит обеспокоенно и касается плеча — ладонь приятно теплая даже через футболку.              — У тебя все в порядке тут? Ты так резко убежал.              — Да, — Хёнджин неправдоподобно кивает, — просто нехорошо себя почувствовал. Скоро выйду, — обещает он с натянутой улыбкой, — но, если честно, я бы хотел уйти. Ты можешь остаться, а я возьму Леви и Сэма и поеду.              — Мы можем уехать вместе. Я поздравил, свой сыновний долг выполнил. Больше от меня ничего не нужно. Но ты уверен, что все в порядке? Что-то случилось, Хёнджин-и? — маленькая теплая ладонь все еще на его плече. Хёнджин накрывает ее сверху своей и опускает вниз, продолжая держать.              Ему не хочется признаваться, и в то же самое время слушателя лучше, чем Феликс, ему никогда не найти. С ним Хёнджин знает, что его никогда не осудят за эмоции.              — Я вдруг понял, что скучаю по своей бабушке. Она умерла два года назад, — говорит в итоге, переведя взгляд куда-то на дверь за Феликса, — твоя открыла во мне какой-то портал в воспоминания, а я так давно не вспоминал, потому что тупо больно. И тут… нахлынуло, — конечно, Хёнджин не собирается реветь, ему даже не сильно хочется. Он просто тоскует, и внутри немного болит.              Лицо Феликса же трагично вытягивается. У него, кажется, слезятся глаза, он взволнованно кусает губы и протягивает руки, чтобы обнять ладошками лицо Хёнджина. Феликс вообще оказывается как-то слишком близко.              — Хёнджин, мне так жаль. Я не знал, прости меня, — он большими пальцами гладит Хёнджина по щекам, жалостливо сдвинув брови. — Ты хочешь поговорить об этом?              — Нет, — Хёнджин отвечает заторможенно, весь фокус его внимания резко смещается с воспоминаний на непосредственную близость лица Феликса, его красивые веснушки, длинные ресницы и потрясающе полные губы. — Все нормально… оно уже давно отболело, просто сейчас нахлынуло, — он, повторяя за Феликсом, проводит языком по губам и тяжело сглатывает, — к слову, моя бабушка была совершенно не похожа на твою: она никогда так не носилась вокруг меня, любила так, как могла, будучи довольно сухим человеком… Но это не отменяет того, что я все равно скучаю.              Хёнджин этого не планировал и не хотел, однако тихий всхлип все же вырывается. Феликс обнимает его мгновенно, встав на носочки. Худые руки обвиваются вокруг плеч, он прижимает Хёнджина к себе крепко-крепко и укладывает его голову на плечо. По лицу Хёнджина успевает скатиться одна скупая слезинка, прежде чем он впадает в экзистенциальный кризис, оказавшись в объятиях Феликса, окруженный его приятным сладким запахом. Руки сами тянутся к его теплу, сначала ложатся на талию, а после сходятся чуть выше поясницы в замок. Хёнджин сильно не уверен, что теперь сможет отпустить Феликса.              — Мне так жаль, малыш, — кажется, с губ Феликса это срывается неосознанно, зато по мозгу Хёнджина бьет, как молотом по наковальне. — Из-за меня тебе пришлось снова вспомнить. Прости, я не хотел, — он гладит медленно умирающего от счастья Хёнджина по спине, прижимаясь щекой к плечу, теплое дыхание оседает где-то в основании шеи. Хёнджин готов отблагодарить свою умершую бабушку за тот след, оставленный в его душе, что привел к этому моменту. — Но я так благодарен, что ты пришел со мной. Я очень боялся идти один. Может, только из-за тебя отец на меня не набросился.              Хёнджин дает слабину, теряя над собой контроль. Ладони сползают на поясницу Феликса, он подается чуть ближе и утыкается носом в основание шеи Феликса, чувствуя, как дрожит собственное дыхание. Хёнджину плохорошо.              Они стоят так до тех пор, пока в ванную не врывается Оливия, сестра Феликса. Она удивленно распахивает глаза, когда они синхронно отпрыгивают друг от друга, словно творили тут что-то непотребное, понимающе кивает и тихонько закрывает дверь, подглядывая до последнего.              У Хёнджина очень ощутимо по скулам и кончикам ушей горячей волной ползет румянец. Он неловко прокашливается и бормочет под нос:              — Спасибо. И мне жаль, что ты лицезрел этот всплеск эмоций.              — Без проблем, — Феликс как будто тоже смущается, по крайней мере, щеки у него такие же розоватые, а движения нервно-дерганые. — Давать выход эмоциям — это важно.                     Больше ни о семье Феликса, ни о бабушке Хёнджина они не говорят, как и о его внезапном камингауте. Ну, было и было, чего бубнить-то. Это между ними все равно ничего бы не изменило, хотя удивленный взгляд Феликса надолго отпечатался на внутренней стороне век.              Хёнджин продолжает усердно учиться до летних каникул, сдает экзамены и оказывается свободен на целый месяц, а Феликс продолжает работать в ресторанчике и к началу каникул получает повышение до шеф-повара — старик Лю внезапно увольняется из-за ревматизма.              Они все так же гуляют по вечерам, только теперь ищут новые маршруты, потому как парк успел надоесть, и все правда как будто по-прежнему. Чувства Хёнджина уж точно никуда не деваются, они по-прежнему заперты на все замки без возможности выхода. Единственное изменение — Хёнджина мучает много вопросов относительно жизни Феликса, которые он почему-то стесняется задавать, считая их отношения недостаточно близкими. Наверное, если бы Феликс хотел, он бы рассказал.              Язык развязывается только под соджу, когда они наконец-то решаются отпраздновать повышение Феликса у Хёнджина дома. Неважно, что спустя неделю. Хёнджин выпивает совсем чуть-чуть и уже с непривычки ощущает удивительную расслабленность, достаточную для того, чтобы храбро спросить:              — Почему твоя семья называет тебя Ёнбоком, а не Феликсом?              Кажется, вопрос звучит слишком неожиданно — Феликс давится соджу и долго кашляет, одновременно пытаясь просмеяться.              — Боже… это. Даже не думал, что ты вспомнишь. Мы с сестрой родились в Австралии, родители переехали обратно, когда мы были мелкие. Поэтому Феликс — мое австралийское имя, а Ёнбок — корейское. Лично я предпочитаю быть Феликсом, потому что, ну, звучит круче.              — Понял, — кивает Хёнджин и поднимает рюмку и еще один какой-то глупый тост за переезды и за то, что благодаря переездам они с Феликсом знакомы.              Спустя пару рюмок становится совсем хорошо, и Хёнджин решает больше не пить, чтобы не портить потрясающее чувство свободы.              — Когда ты им рассказал, что гей? — еще один вопрос, неслабо волнующий Хёнджина. У него нет ни моральных сил, ни желания портить отношения с семьей, ни такой храбрости, как у Феликса, так что ему остается только завидовать.              — Когда отчислялся из этого универа. Высказал отцу все, что думаю о его религии и о нем самом, украсил все сверху истеричным «И вообще, я гей, живи с этим!» и убежал, — Феликс глупо посмеивается, прикрывая ладонью рот. — Было по-детски и глупо, наверное, но мне хотелось хоть как-то отцу жизнь подпортить в тот момент, а то больно хорошо устроился.              Хёнджин с пониманием кивает, пытаясь слишком широко не улыбаться из-за того, как сильно ему нравится Феликс, то, как он улыбается и смеется, его голос и маленький курносый нос, который он слишком мило морщит на моментах, которые кажутся ему смешными.       — Почему ты никогда не говорил, что тоже гей? — очень неожиданно выпаливает Феликс и мгновенно передумывает, ударяя себя ладонью по лбу. Выражение лица сразу меняется. — Черт, прости, это же личное. Не отвечай. Ты имеешь право не говорить тем, кому не хочешь.              Хёнджин оценивающе пялится на его смущенное лицо, склонив голову вбок. Он может только предполагать, но Феликса как будто обидело, что он сразу не узнал об этом секрете, несмотря на то, что они друзья.              — Ты слишком много извиняешься за то, что не должен. А не говорил, потому что не считаю это важным. Это же ничего не меняет, так? — он зачем-то очень пристально смотрит Феликсу в глаза, будто пытаясь найти там желанное «это меняет абсолютно все, потому что так мы можем быть вместе». Тут же отплевывается от своих мыслей, укоризненно отчитывая себя в голове за подобное. — Если бы я начал с кем-то встречаться, я бы, думаю, рассказал. А так… — Хёнджин неопределенно пожимает плечами, — это не самая важная информация, о которой я в принципе никому, кроме тебя, не рассказывал. Ну, тебя и твоей семьи. Они узнали даже раньше моих.              — Думаешь, не примут тебя? — Феликс двигается ближе по матрасу на полу, на котором они сидят, и кладет ладонь Хёнджину на плечо.              — Не хочу пока даже проверять, — хмыкает Хёнджин.              Все-таки еще по рюмке они выпивают, и ему резко хочется прилечь, что он и делает, вытягивая длинные ноги. Феликс остается сидеть рядом и, согнув одну ногу и поставив на колено подбородок, наблюдает сверху. У него задорно блестят глаза, на пухлых губах — самая потрясающая улыбка. Он вообще такой невозможно красивый, что Хёнджину хочется заплакать, глядя на него.              — Хёнджин, — тихо зовет Феликс, — я так рад, что ты остался со мной и поддерживаешь меня все это время. Думаю, я бы справлялся гораздо хуже, если бы не ты.              Кажется, его разнесло чуть сильнее, чем планировалось, иначе зачем благодарить за то, что само собой разумеется. Хёнджин находит его ладонь и переплетает пальцы, позволяя себе чуть больше прикосновений, чем обычно.              — Я не просто тебя поддерживаю, я твой друг. Конечно, я буду с тобой при любых обстоятельствах.              Он едва успевает договорить, когда Феликс ложится на бок рядом и оказывается слишком близко к его лицу, внимательным взглядом изучая его. Хёнджин почти на физическом уровне чувствует, как горит кожа под его взглядом. Как горят губы, чего они делать точно не должны.              — Ты пыхтишь на меня, — замечает он, натянуто смеясь и надеясь перевернуть все в шутку, потому что в его голове они уже целуются и он подминает Феликса под себя, никогда не собираясь его выпускать.              — Ага, — глупо соглашается Феликс и двигается еще ближе — теперь Хёнджин чувствует его горячее дыхание на щеке.              — Что ты делаешь? — он поворачивает голову, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо и попытаться понять, насколько его разнесло.              — Не знаю, — звучит как-то слишком серьезно для ситуации, — мне так хорошо рядом с тобой, тепло и уютно, и во мне все тянется к твоему теплу порой так, что мне сложно себя контролировать.              У Хёнджина все ухает вниз и там остается. Он забывает, что надо дышать, и совсем глупо смотрит на Феликса и его губы, до которых дотянуться ничего не стоит. Ему, наверное, нужно сказать что-то еще, чтобы Феликс еще раз подумал и остановился, но тот наклоняется и целует, когда Хёнджин едва успевает открыть рот.              Он, кажется, умирает где-то внутри и воскресает снова. Все чувства разом взрываются фейерверком под ребрами, оседают пылью и снова вспыхивают.              У Феликса невыносимо мягкие губы, которые целуют с неожиданным нажимом, и влажный язык, который Хёнджин чувствует почти сразу и приоткрывает рот, раболепно позволяя делать с собой все, что заблагорассудится. Он наивно полагал, что не допустит ничего между ними, но совершенно не может противостоять напору Феликса, который совсем расходится, залезает сверху на бедра и наклоняется, снова прижимаясь к губам и требовательно толкаясь языком между ними.              Хёнджин не контролирует свои руки, забирающиеся Феликсу под футболку, не контролирует собственные губы и язык, без перерыва сталкивающийся с языком Феликса во рту. Поцелуй на вкус как самая сладкая патока, а от близости Феликса кружится голова и по телу мурашки. Он совсем легкий и почти не ощущается сверху, пока не решает окончательно лечь и потереться пахом о пах, что проигнорировать оказывается сложно. Из глотки Хёнджина вырывается сдавленный выдох, и вместе с этим в голове щелкает тумблер-выключатель.              Он берет маленькое лицо Феликса в ладони и останавливает, мягко отстраняя от себя и заставляя посмотреть в глаза. Со взглядами у обоих проблема: Хёнджин видит только припухшие покрасневшие влажные губы, а глаза Феликса расфокусировано скользят туда-сюда.              — Так вот как это ощущается — быть поцелованным солнцем, — выдает он вместо того, чтобы начать вразумлять их обоих, говоря, что им точно не стоит этого делать. И даже собственные проблемы с башкой уходят на второй план, убеждая Хёнджина, что они не будут высовываться, если рядом будет Феликс.              — А? — тот непонимающе вскидывает брови, дышит тяжело и облизывается раз за разом.              — Что мы делаем? — Хёнджин убирает одну руку с лица Феликса, а вторую оставляет на месте, просто физически не может не трогать его.              — Не знаю… Целуемся? Это плохо? — Феликс хлопает глазами, не замечая, как по его скулам и кончикам ушей ползет румянец. — Ты не хочешь? Черт, мне стоило спросить тебя сначала…              Хёнджин прикусывает язык, чтобы не ляпнуть, как сильно хочет не только целоваться, да и не то чтобы он вообще успел хоть что-то сказать — у Феликса окончательно развязывается язык:              — Помнишь, я говорил про то, как могу спать с кем-то, только если чувствую сильную эмоциональную связь? — теперь у него алеет еще и шея, он приподнимается, садясь на Хёнджине, и нервно теребит его футболку. — Мне кажется, что связь между нами очень сильная… И мне всегда так неловко об этом думать, потому что ты как будто не… замечаешь этого, не замечаешь, что нравишься мне, — Феликс опускает взгляд, кусает губы, — я каждый раз прихожу домой и пытаюсь понять, что со мной не так, раз ты до сих пор не… ну, знаешь… раз я тебе не нравлюсь тоже при том, что ты всегда так заботишься обо мне. Думал, может, потому что тебе не нравятся парни, потом — что я недостаточно хорош, наверное. Со мной что-то не так? — он поднимает глаза и невинно хлопает ресницами.              Хёнджин у себя в голове проводит церемонию вручения Оскара за лучшую актерскую игру. Как хорошо надо шифроваться, чтобы Феликс вообще не прочухал ни на секунду? У него сердце бьется так, словно сейчас вылезет через любое доступное отверстие и ускачет нахрен, потому что все эти эмоции для него слишком. Ему кажется, что в этот момент решится его судьба, и оттого подобрать слова кажется невозможной задачей. И очень некстати вспоминается, что он вероломный предатель и гнусный лицемер.              — Феликс, я люблю тебя, — выпаливает Хёнджин — думать никогда не было его любимым занятием, — но послушай меня, — он садится вместе с Феликсом у себя на бедрах, придерживая его за поясницу. — Ты сейчас сильно передумаешь насчет всего, что мне сказал… Потому что это я виноват в том, что Джихун тебя бросил. — Лицо Феликса стекленеет, взгляд тускнеет. У Хёнджина внутри расползается ледяная бездна. — Точнее, он задолбал мне жаловаться на тебя, я больше не мог это выносить и посоветовал расстаться с тобой. Мне было так жаль тебя, этот мудак тебя не заслуживал, но я не имел права соваться в ваши отношения.              Феликс молчит, серьезно глядя ему в глаза, но не поднимается и не пытается его побить. Он вздыхает — и очень неожиданно стягивает с себя футболку, бросая ее на пол. Хёнджин забывает, о чем вообще говорил, взгляд намертво приковывается к смуглой коже груди, украшенной веснушками, и напряженным маленьким соскам.              — Если честно, я перестал слушать после того, как ты упомянул имя этой обезьяны в трико, — небрежно говорит Феликс, а его ладони под шумок скользят по плечам Хёнджина, устраивая маленький массаж, — и ты как будто пропустил всю суть мимо ушей. Если бы меня продолжал волновать Джихун, я бы не сидел сейчас с тобой, признаваясь тебе в сокровенном. Я и так жалею, что потратил на попытки сохранить отношения с ним столько времени, когда, — он открыто смотрит Хёнджину в глаза, — когда ты буквально был рядом со мной все это время. И наверное, мне стоит тебя отблагодарить, потому что этот бы никогда не догадался, что можно бросить меня и не выносить мне мозг.              Хёнджин выдыхает, и абсолютно все проблемы с башкой окончательно перестают иметь смысл, когда Феликс уже у него в руках. Он гладит ладонями его поясницу, поднимается выше и заключает в крепкие объятия, прижимаясь щекой к голому плечу. Немножко хочется плакать от счастья.              — Так вот… — голос Феликса звучит неожиданно глухо, — я там что-то говорил про эмоциональную привязанность, да… — он замолкает, тяжело сглатывает и шепчет на ушко, явно смущаясь. — Ты займешься со мной любовью?              Легонько стукнувшись лбом о чужое острое плечо, Хёнджин поднимает голову и смотрит в глаза с легким ощущением отчаяния.              — Прямо сейчас? — спрашивает зачем-то наивно, будто Феликс не прижимается к нему. Прямо сейчас.              — Да, пожалуйста? — Феликс берет в ладони его лицо и мягко трется губами о губы, не целуя. — Я очень тебя хочу.              Хёнджин, не отвечая, сдается и захватывает его губы в поцелуй, сминая потрясающе полную верхнюю. Сумасшествие длится ровно несколько секунд, после он отрывается и спрашивает:              — А как же миллион свиданий сначала?              — Мы ходили уже на несколько десятков. Ты даже знаком с моими родителями, а моя бабушка так и вовсе нас наверняка уже благословила, несмотря на всю ее религиозность.              Кажется, Феликс считает свиданиями все их многочисленные прогулки, и, что ж, это справедливо. Хёнджин молча соглашается и снова целует, не найдя в себе моральных сил оттолкнуть Феликса. Да и причин на это больше нет. Ничто не кажется достаточно весомым, чтобы лишить себя его близости.              Хёнджин двигается к стене вместе с Феликсом на себе, не прерывая поцелуй, и тает, как мороженое на асфальте, под его ладонями под футболкой и под его губами на своих. Он не может перестать трогать и гладить Феликса, его тело просто потрясающее, невыносимо красивое и очень трогательное. Медовая кожа безумно гладкая, и в какой-то момент Хёнджин все же отрывается от губ, чтобы влажно коснуться усыпанного веснушками острого плеча. Затем поднимается к шее, обхватывает губами кадык и ползет еще выше, пока вновь не оказывается рядом с губами.              До него как будто только теперь допирает, когда он смотрит на Феликса со столь близкого расстояния. Феликс тяжело дышит ему на губы, дергает футболку, которую Хёнджин в итоге все же снимает, что позволяет наконец оказаться еще ближе, кожа к коже. Все тело горит в тех местах, где он соприкасается с Феликсом, Хёнджин вообще весь полыхает полностью, а эпицентр пожара приходится на низ живота и пах.              Отрываться от Феликса и его сладкой кожи не хочется, но приходится. Феликс сам встает и отправляется на поиски презервативов и смазки, а Хёнджин, понятия не имея, куда все это спрятал, раздевается и неловко ждет его голым на матрасе, борясь с порывом спрятать руками вставший член. Зато у Феликса вся скромность и неуверенность куда-то девается, он медленно снимает остатки одежды и возвращается к Хёнджину полностью обнаженным. Тому остается только облизывать взглядом его талию и невероятно красивый изгиб бедер, худые ноги и небольшой член, прижимающийся к животу. Потом — не только взглядом.              Хёнджин прижимается губами к бедру, стоит Феликсу встать возле него на матрасе. Обхватывает ладонью твердый член и плавно ведет вниз, наслаждаясь сбитым дыханием сверху и ощущением чужого возбуждения в ладони. Свободная рука ложится на ягодицу Феликса и слегка подрагивает. Хёнджин смотрит вверх, словно прося разрешения, и после уверенного кивка робким движением скользит к ложбинке, чтобы подушечками пальцев робко коснуться сжатого отверстия. Хёнджин скользит губами с бедра, чуть приподнимается, чтобы достать до живота и найти налитую кровью влажную головку. Ему все еще слабо верится в происходящее, однако твердый член во рту как бы переубеждает, как и ладонь в волосах. Беря в рот полностью, он преданным псом смотрит вверх на искаженное удовольствием лицо Феликса и пропускает член в глотку, чтобы тут же выпустить его, облизать ствол и вновь заглотить, помогая себе рукой.              Феликс отзывается на все хриплыми стонами, толкается бедрами, одновременно пытаясь насадить Хёнджина на себя поглубже и ощутить больше сзади, где Хёнджин подушечкой пальца массирует дырочку в попытке расслабить.              Феликс останавливает его сам, оттягивая за волосы, опускается на колени и влажно целует, слизывая с губ вкус собственной смазки. Он толкает Хёнджина обратно к стене — тот только съезжает чуть ниже, чтобы было удобнее, — залезает на его бедра и пронзительно смотрит в глаза.              Когда Хёнджин шепчет:              — Ты такой красивый, — рядом щелкает флакон со смазкой. Затем — рвется упаковка с презервативом, и прохладный латекс оказывается на его члене волшебной рукой Феликса.              Когда Хёнджин говорит на эмоциях:              — Я правда очень сильно люблю тебя, — Феликс приподнимается и мягко опускается на член, пропуская его в себя как можно глубже.              Хёнджин задыхается, будто узость стенок стискивает его всего полностью. Внутри Феликса жарко, влажно из-за смазки и как-то по-уютному хорошо, словно он… дома?              Феликс, обхватив его за шею, двигается сам: сначала скользит медленно, привыкая к ощущению крупного члена внутри, смазанно целует в губы и подбородок, и тяжело дышит. Хёнджин просто теряется в нем и в ощущениях, обнимает за талию и помогает ускориться, поддерживая всем неслушающимся телом. Феликс двигается на нем, сжимает и с такой легкостью раз за разом впускает в себя, будто они всю жизнь этим занимались. Они подстраиваются друг под друга дыханием, толчками, поцелуями, прикосновениями. И у Хёнджина кружится голова и мир вновь взрывается фейерверками от одной только мысли, что Феликс хочет его так же сильно и берет свое.              Для него все заканчивается быстрее, чем хотелось бы (а хотелось бы жить внутри Феликса всегда). Он кончает в презерватив, глухо выстанывая Феликсу в рот, а тот пачкает спермой их животы. Они продолжают двигаться до последнего, пока все тело не становится слишком чувствительным, и затихают только тогда. Феликс обмякает сверху, уже не так сильно сжимая обмякший член растянутой дырочкой. Его губы блуждают по щеке Хёнджина, оставляя влажные следы, а Хёнджин просто не может двигаться и шевелит лишь руками, гладя Феликса по взмокшей спине. В комнате и так было жарко, а теперь температура и вовсе зашкаливает, что, конечно, не заставит его отлепить свое потное тело от потного тела Феликса. Никогда. Ни за что на свете.              Говорить ничего не хочется да и не нужно. Придя в себя и немного отдохнув, они вместе двумя разморенными тараканами ползут в душ, где целуются еще очень долго и Хёнджин физически не может натрогаться и отпустить. Спустя пару часов одеваются и выходят на прогулку с двумя гавриками, которые почему-то так и не приучились пользоваться унитазом и требуют выгула. По парку до лужи-родника они идут, держась за руки и кидая друг на друга смущенные взгляды, будто не облизывали друг друга только что.              — Ты правда не злишься на меня из-за Джихуна? — говорит Хёнджин, пока Феликс снимает кеды, чтобы пройтись по холодной воде и камням.              Тот оборачивается, улыбается солнцем, которого так не хватает тут в тени между деревьев.              — Нет. Наверное, злился бы в начале, но недолго. Тем более, это все еще было его решение, и никакие твои слова не смогли бы заставить его бросить меня, если бы он хоть что-то ко мне чувствовал. — Феликс заходит в лужу по щиколотку и топчется на камнях, устраивая маленькие волны. Хёнджин наблюдает за ним с крошечной улыбкой и слезящимися глазами. — И я бы предпочел, чтобы мы больше о нем не вспоминали. Он, если честно, уже давно не имеет значения.              — А что имеет? — Хёнджин подходит ближе, к границе лужи, сложив руки на груди.              — Не что, а кто, — Феликс протягивает руки, — ты, — и с коварным хихиканьем тянет его на себя, заставляя зайти в воду прямо в обуви.              Хёнджин, надевший перед выходом сандалии, не то чтобы сильно сопротивляется, только шипит, потому что вода холодная. После обнимает Феликса за талию, встав сзади, и стискивает в руках.              — Не хочу провожать тебя домой потом, — шепчет он на ухо, касаясь его губами. Феликс ощутимо покрывается мурашками.              — Тогда можешь проводить меня до своего матраса. Мне там очень понравилось, — загадочно говорит Феликс.              У Хёнджина начинают стыть ноги, так что он делает непозволительное: подхватывает Феликса на руки и вытаскивает из лужи, сажает на камень и садится на корточки возле его ног. Берет в руки маленькую ступню, вытирает от воды собственной футболкой и надевает носки и кеды. Комментировать сказанное хоть как-то сложно, потому что все довольно очевидно из одного лукавого взгляда Феликса.              — А вещи когда заберешь? — все же для верности спрашивает Хёнджин, закончив с обуванием. Теперь у него немного мокрая футболка и собственные ноги, зато сухой Феликс. Сухой и чертовски любимый — Хёнджина того гляди разорвет.              — Когда-нибудь. Мы же никуда не торопимся, Хёнджин-и, — Феликс наклоняется, обнимает за шею и, притянув к себе, целует, вновь даря звездочки перед глазами и фейерверки под ребрами.              Хёнджину хорошо и спокойно. И, возможно, стоило намекнуть Феликсу на свои чувства немножечко раньше, а не притворяться актером без Оскара.