Не понял

Ванька беспокойно вошкался под одеялом, стараясь не шуметь и не тревожить свернувшегося в ногах Мурзика. В коридоре было тихо, полоска света под дверью давно погасла, ночник горел, подсвечивая стену у розетки в приятный голубоватый. Даже машины за окном уже не ездили, пуская по потолку забавные бегающие полосы от фар. Сон не шел. Ванька никак не мог понять, что именно так его волнует — то, что уже случилось, или чему только предстоит свершиться, — а от этого переживал еще больше. Не понимать всегда было обидно, особенно, если объяснить некому. Еще днем он был уверен, что точно знает, чем все закончится. Двойка по поведению и замечание от Клавдии Викторовны всегда значили одно — ремень. Болючий, оставляющий синяки и не дающий еще пару дней нормально сидеть. А еще папу — сердитого и расстроенного одновременно. На которого очень хотелось обижаться из-за ремня и синяков, но и перед которым всегда было очень стыдно. Сегодня Ванька почти не фантазировал, но все равно не понимал, что сделал не так. Не понимал, почему Клавдия Викторовна вдруг начала кричать, не понимал, почему взяла его дневник, не понимал, за что получил проклятую двойку. Понимал только, что за двойку папа накажет, и был уверен — за непонимание накажет сильнее. Он весь день старался придумать, как все объяснит, старательно вспоминал и раз за разом переживал ту перемену, на которой мир и рухнул, прокручивал в голове каждое слово и действие. А потом, когда папа наконец пришел, посмотрел в подсунутый Ванькой дневник и спросил, за что, он совсем по-глупому разревелся, потому что так и не смог ничего объяснить даже себе. Казалось бы, наоборот, все делал правильно. И грядущая порка тоже казалась правильной, потому что с папой был уговор — за двойки наказывать. И наказывал же, всегда наказывал. Даже за тройку с минусом грозился недавно всыпать, но не стал — сказал, в следующий раз обязательно. Ванька, так и продолжая всхлипывать, уже готов был снимать штаны и ложиться на диван, даже пообещал себе ни в кого не превращаться и терпеть самому, чтобы хоть что-то по-настоящему понять, но папа пороть не стал. И это тоже было непонятно. Странно, непривычно, даже пугающе. Будто вообще все кругом сговорились и решили путать Ваньку и сбивать его с толку. Будто он — раскрытый шпион, которого специально не ловят и мучают, не давая спокойно работать. Папа тем временем еще раз посмотрел в дневник, на Ваньку, снова в дневник, и наконец объявил: — Раз не знаешь за что, будем разбираться. Завтра поговорю с Клавдией Викторовной. Не реви. И все. Весь вечер папа вел себя так, будто никакой двойки и не было, разговаривал, шутил, с Мурзиком играл и помог с задачей по математике, но ни словом не обмолвился о том, что будет завтра. А Ванька переживал, и даже теперь, когда ночь обволокла улицу темнотой, а родители ушли спать, продолжал думать и представлять. Поверить в то, что папа его так и не накажет, никак не получалось. Думать о том, что наказания придется ждать еще целый день, не хотелось. Вдруг захотелось перевернуться с бока на спину. Надо же пользоваться шансом, пока можно. Ванька снова завошкался, едва не пнув Мурзика, улегся — и тут же разочарованно вздохнул. Лежать на спине сразу же расхотелось. Это после ремня так и тянет перевернуться, кажется, что на спине спать удобнее всего, и обидно, что не получается, а когда можно — и не надо. От всех этих мыслей вдруг стало жарко и душно. Ванька осторожно выбрался из кровати, подошел к окну, посмотрел немного на расплывающийся ёжиком во все стороны свет от фонаря, а потом потянулся к ручке. Вообще-то, у окна было три позиции: закрыто — когда ручка вниз, совсем открыто — когда в бок, и «на проветривании» — если ручку поднять вверх. Но Ванька знал и четвертую. Он осторожно поставил ручку под углом, между низом и боком, осторожно дернул, проверяя, что окно не открывается, услышал привычный шелест и шум, и слабо улыбнулся. Ветер слабо пробивался в комнату через едва появившуюся щель, приятно что-то шептал, будто только и ждал, когда же его услышат. Ванька снова забрался под одеяло, улегся на живот, будто репетируя, как будет спать в ближайшие дни, и позволил сказкам ветра заполонить сознание, вытеснив из него переживания хотя бы до утра. Во сне Ванька был великим магом, умеющим разговаривать со стихиями.