Длинным волосам и родным голосам

Рассорившись по-глупому, беспечно Друг другу родственно и вслух желаем зла Но в самом деле любим бесконечно До пепла догорающего тла

— Вы ни капли не похожи. На красный хвост вдалеке Аякс взглянул сначала с интересом, а затем с жалостью. Стоящему рядом Кэйе тоже было тяжело наблюдать за этим: брата по горло обернули простынёй, не церемонясь стянули резинку с ухоженных корней, от чего алые его локоны рассыпались по спине; вьющиеся, красивые. Про себя Кэйя чуть не плачет, бессильно наблюдая за процессией, совсем забывается, не держит лицо и осанку, а наперекор своей обыкновенной превосходящей стати, обречённо округливает глаза наблюдая, как рушится эпоха. Неприятный скрежет лезвий отдаётся эхом в голове Альбериха, он с уколом в сердце дотрагивается до своих, когда-то длинных, синих и роскошных волос — общипали павлина. Когда вместо ножниц в чужих руках жужит триммер Кэйа чувствует, как мир вокруг замирает. Он явно нервничает, когда видит, как грубо хватают Дилюка за шею, подставляют стриженную его голову под кран: красные ресницы смыкаются, брови хмурятся от холодной воды, бьющей по макушке, стекающей по аккуратной, ухоженной коже молодого аристократа. Когда-то аристократа. Здесь равны были все. Откосить, отсрочить, уважить — не катит. У них забирают девять месяцев нормальной жизни в богатом особняке немецкого магната, и для Кэйи это, конечно же, неприятно. Детство с биологическим отцом не отличалось комфортом и безопасностью и возвращаться в похожее положение здесь, в армейском антураже, было тошно. Но видеть потрясающие огненные кудри, валяющиеся отдельно от их хозяина, трогать собственную голову и не путаться в родных синих прядях, носить одинаково мрачный костюм в пятно камуфляжа и почти целый год не чувствовать любимого и такого нужного аромата еды, приготовленной Аделиндой — всё это переживалось куда более болезненно, чем осознание того, что они покидают мир аристакратического превосходства и роскоши. Господи, да он бы, со всей своей павлиней экзотичной красотой, отказался от всех украшений, ремней и мехов... лишь бы волосы их не трогали, лишь бы в семейном кругу — подольше. Всегда! Когда их положат в казармы, у него будет целая ночь, чтобы вспомнить всё, за сегодня пережитое и изумиться, насколько сильно он привязан к семье виноделов. Дилюк на ходу протирает голову полотенцем, подходит к Аяксу и Кэйе и у всех — одна длина. Одна длина потускневших огрызков, коротко стриженной соломы. Светлая рука касается головы младшего брата: Дилюк гладит его от макушки до уха, заставляя того поднять глаза. — Нашёл из-за чего рыдать, не "под ноль" — и на том спасибо. Кэйа закрыл ладонью слезящиеся глаза. — Плачешь что ли? — новый знакомый и сослуживец, он же Аякс, снисходительно улыбнулся, выгнув рыжую бровь. — Тяжело тебе будет. Хорошо, если не помрёшь. Дилюк не сдержал себя от смешка. Этот русский ничего не знает о Кэйе, а когда узнает, какой он в действительности хитрец, точно сдружится с ним. Потому что эти двое — Дилюк заметил сразу — два сапога пара, редкие обладатели одной неформальной, ведущей энергетикой. Бесы. Парней пугали: в армии даже гражданских не щадят, доводят до изнеможения. Некоторые переживают психологические травмы, отдельные сталкиваются с насилием. А Дилюку бы показать отцу, что для него это — не слишком значительная проблема, справиться с которой, кому-кому, а ему по силам точно. Крепус верит, но в душе корит себя за излишнюю нежность к сыновьям, за вседозволенность, которую они себе иной раз позволяют из-за его, их доброго папочки, мягкого воспитания. И вот они здесь. Совершеннолетний Дилюк и семнадцатилетний Кэйя. Некоторые родители гонят сыновей на службу из своих консервативных и лже-патриотических побуждений. Иные родители находят деньги на образование, чтобы их чада не теряли драгоценное время на бесполезную и противоестественную жестокость. Иные родители во многом правы. Наш же родитель, столкнувшись с отсутствием дисциплины у младшего члена семьи, договорился на то, чтобы его, семнадцатилетнего, забрали сейчас. Конечно, связи, как и коррупция — дело не благородное, конечно, несовершеннолетнего Кэйю в армию(даже если его день рождения уже совсем скоро) — решение далёкое от нравственного, конечно, Дилюка на службу, только ради присмотра за младшим — несправедливо. Но... Никаких "но", Крепус раскаиваится по всем пунктам и шарахается укоризненного взгляда главной горничной больше, чем ответственности за косвенное нарушение закона о коррупции. Потому что такие вещи многое в обществе подрывают, и даже Дилюк, обычно с уважением относящийся к отцу, воспринял это нехорошо. В родных глазах старшего сына мужчина читал осуждение. Осуждать Дилюк любил. Кэйю, например. Да, то не была враждебность к нему по причине незаконного пребывания в армии, ведь это целиком и полностью решено Крепусом. Но после этого Дилюк чувствует, что это он приёмный. Потому что нарушать законы — это не только про их отца, это ещё и про самого Кэйю, распивающего в клубах до глубокой ночи, а потом являющегося через окно брата. Но несмотря на все их споры и разногласия по поводу образа жизни Кэйи, несмотря на то, что накануне отъезда из родного дома все трое знатно переругались друг с другом, видеть его сейчас стриженного, со слезящимися глазами разных цветов, без этих вечных ремней и без всех украшений, без любимой его серьги на одно ухо, без надменной ухмылки и бесоватого настроя, — было настолько невыносимо, что все прошлые косяки синеволосого, как если бы в церкви, сошли на нет. Потому что, Дилюк, конечно, не был таким же мягким, как Крепус, но Кэйю тоже очень любил. А Кэйа очень любил его длинные волосы. — Скорее, дамы, — громко, но спокойно поторапливал кто-то из старших — никто не станет ждать, пока вы прихарашиваетесь. Кэйа хнычет, щупая голову брата. *** Моли, охваченная явным ужасом, подскочила к переросшему её Кэйе: на замученном лице, по значительной области, где заканчиваются очертания скулы и начинается гетерохромный зрачок в обрамлении синих ресничек — уродливым червём распластался армейский шрам. В глазах девушки стынут слёзы: она без робости тянет ладони к смуглой щеке, вглядываясь в черты некогда маленького и прелесного мальчишки — ныне крепко парня —, с которым она зналась в детских играх прошлого, до того, как стала прислуживать при Мастере Крепусе. Почти родные, почти семья. — Господин Кэйя... Но говорит она так, что все сомнения улетучиваются. Да — семья. Крепкая и любящая, собранная из разных фамилий и цветов волос, потому что Мастер Крепус такой человек. Без раздумий разнообразил свой дом большим количеством хвостов, чем только двумя красными, кудрявыми, традиционно уложенными. И объединил всех в своём поместье узами родной и нежной любви: от прислуги и безродного сиротки до кровного сына. Оттого и считался мягким душой. Кэйя слабо улыбается, растягивая обветренные губы. Его потрёпанный вид вызывает содрогание сердца... немыслимое. — Как же Вы так! Плачет Моли, от переполняющих её чувств. Кэйя понимающе и с болью в лице складывает брови, пока девушка сжимает его ладони — забинтованные. — А Господин Дилюк? Спрашивает она с предыханием. — Ты не волнуйся пожалуйста. Начал он растерянно и... виновато. Разноцветные его зрачки блестнули влагой. У Моли внутри мир сто раз перевернулся и столько же застыл. — С возвращением, Господин Кэйя. Бесстрастно подобралась Аделина, спокойным своим голосом и взрослой улыбкой пугая обоих. Она пристально взглянула в бессовестное лицо Кэйи, сложив руки на фартуке. — Я бы предложила с дороги отужинать, но, вижу, сперва Вам следует умыться. У названного внутри всё рухнуло, он невинно улыбнулся, переводя взгляд на изумлённую Моли. Та сразу нахмурилась, схватилась за смуглое лицо, начав тереть шрам белым платком: тот окрасился косметикой. — Прости, — рассмеялся Кэйя — мне казалось это забавным. Дилюк, расплатившийся с водителем, как ни в чём ни бывало вышел из машины, прошёл мимо Моли, злобно забивающей его брата, приблизился к Аделине, поцеловавшись с ней в щёки и обнимая её аккуратно и сдержанно, но, безусловно, с любовью. — Приветствую Вас, Господин. Мастер Крепус ожидает внутри. Она улыбчиво окинула взглядом Кэйю. — Обоих. Тот, с размазанным по щекам "шрамом" воодушевлённо плюхнулся в объятия главной горничной, а после даже приподнял её немного над землёй, в конце, тоже, поцеловавшись с женщиной, заменившей им мать. — Только прошу, смой это безобразие, иначе он доплатит и отправит нас обратно. Дилюк двинулся в сторону главной двери особняка. — Насчёт этого... Добавил Кэйя неловко и закончил уже тише, рядом с братом. — Ты иди, а я с ним как-нибудь позже встречусь. Разминулись мы не то чтобы удачно: ну ты помнишь. Единственное всё ещё огорчало Моли и не могло не расстраивать Аделину, зацепившую взглядом их спины: некогда длинные и вьющиеся пряди, которые так нежно расчёсывались и так складно ложились, превратились в ничтожные обрубки на осунувшихся лицах. Женщина с печальной улыбкой сняла с себя фартук, двигаясь вместе с Моли и Кэйей к беседке, где обедала, обыкновенно, прислуга. Но взгляд её привлёк: Дилюк застыл, хмурый, строго останавливая их одними глазами. Его всё такая же изящная осанка и насыщенный прищур гранатового отблеска застыли в нехорошей позе не напыщенного аристократа, но взрослого сына и брата. — Что-то не так? На лице женщины мимолётно отразилось удивление, а затем, снова, рабочее спокойствие. — Вы оба. Не заставляйте меня сто раз повторять одни и те же вещи. И не говорите, что за год забыли. Дилюк отвернулся к двери, открывая её, всем своим видом давая понять — Аделина и Кэйя обедают с хозяивами. — Я тоже с ним поругался. Получать, так вместе. Альберих усмехнулся, пожимая плечами. — У тебя на всё найдётся своё мнение. И хотя подобная нежность со стороны Рангвиндра была единственным его пороком в глазах светских людей, отец, мнение которого его интересовало больше всего, эту его черту обожал безмерно. Завидев сыновей и Аделину, Крепус, вопреки ожиданиям и опасениям, сжал их в объятиях, не говоря ни слова. Нежно зацеловал родные щёки парней, с грустной усмешкой поглаживая последний раз бритые головы. — С возвращением.