Жизнь как триллер

Самый обычный, на первый взгляд, диалог, уже несколько часов не выходил у Лины из головы. Это было давно, в классе, вроде бы, в девятом. Тогда Лина в очередной раз поссорилась с матерью из-за того, что девушка из-за школы не успела помыть полы.

***

— Взяла и наорала на меня, представляешь? — Лина была на грани истерики. — Кошмар, — кратко прокомментировал Влад. — Неужели она не понимает, что я была занята?! — в гневе неизвестно у кого спрашивает девушка. — Хотя она вообще ничего понимает! Ей на меня плевать. Она вообще не замечает, как меня травят в школе, что я прихожу домой избитая… Влад посмотрел на подругу с огромным сочувствием и сказал: — Иногда мы не замечаем, как плохо близкому человеку…

***

Эта фраза не давала Лине покоя. Она вновь и вновь вспоминала её, снова и снова повторяла, прокручивала диалог в голове, и от этого не становилось лучше, даже наоборот. Девушка рыдала, ходила по квартире, кричала — сейчас ей было плевать на соседей, на свои нормы поведения, на весь оставшийся мир… Между ней и миром сейчас была огромная пропасть, которую Лине ни за что не преодолеть. Иногда она, устав от собственных криков, просто садилась на кровать и смотрела в одну точку, будто это могло что-то изменить. Ей просто нужно было набраться сил, чтобы потом снова страдать, ложась на пол и сворачиваясь в клубок от боли — моральной, не физической. Физическую боль легче перетерпеть — этому Лину научила Мира и все её выходки. Но сейчас думать о русоволосой девочке не было ни желания, ни времени. А ведь день начинался нормально, как обычно. Кто мог предвидеть, что случится такое.

***

Английский пролетел незаметно. Началась алгебра, которая проходит в кабинете физики. Грёбаные составители расписания. Но сейчас время познакомится с новым учителем. Им оказался высокий молодой мужчина с рыжими волосами, одетый в синий костюм. Лина и раньше мельком видела его в школе, а некоторые из её класса и вовсе были знакомы с ним — математик вёл несколько кружков, например кружок рисования и шахматный кружок. — Здравствуйте, дети, — поздоровался с семнадцатилетними «детьми» учитель математики. — У нас сейчас алгебра, так что достаём тетради по, собственно, алгебре и сдаём их мне на стол, надеюсь, вместе с домашней работой. Лина поплелась сдавать тетрадь, естественно, без какого-либо выполненного задания внутри. Ей очень не хотелось идти в толпе школьников и терпеть толчки, поэтому она просто бросила тетрадь на стол учителю с расстояния чуть больше метра, и, что удивительно, попала прямо на недавно образовавшуюся стопку. — Метко, — кратко прокомментировал учитель. Лина абсолютно не обратила на это внимание и села за парту. Одна. Её соседа не было. Прозвенел звонок. Учитель встал и белым крошащимся мелом написал на доске число и тему сегодняшнего урока. А у Лины сами собой закрывались глаза, причём она не понимала, почему. Спать не хотелось. Совсем. Но глаза жутко чесались, и, даже без зеркала, Лина была уверена в том, что они уже давно покраснели. Лина пыталась хлопать ими, закрывать их на продолжительное и непродолжительное время, но ничего не помогало. Возможно, началась аллергия. Голова жутко кружилась, раскалывалась на куски, Лина снова тёрла виски в надежде на то, что это поможет. Но это не помогало, впрочем, как и всегда — ничего нового. Учитель что-то энергично рассказывал у доски — не то, что Антонина Степановна — эта злая старуха всё время восседала на стуле, как на царском троне, и никогда не вставала во время урока, — расписывал решения каких-то очень сложных примеров из учебника, который девушка даже не удосужилась открыть, вызывал каких-то учеников на решение очередных примеров… Лина сидит на третьей парте, но, несмотря на это, и учитель, и ученик — оба, стоящие у доски, рассеиваются, превращаются в расплывчатые разноцветные пятна, учитель — в синее, ученик — в чёрное, будто танцуют, принимают новые формы. Похоже, они движутся, что-то делают, но девушке всё равно. Похоже, недостаток сна сказывается. После нескольких дней без сна жалкие 40 минут в кабинете биологии ничего не решают. Говорят, людям нельзя не спать больше пяти дней. Если считать эту ночь, Лина не спит уже, как минимум, три дня, не беря в расчёт уже упомянутый «сон» или точнее, кошмар, на уроке биологии в среду. Осталось два дня до рекорда. Или чего-то менее положительного. Не особо радужный расклад, но и не самый худший. Ведь у кого-то всё равно хуже, так ведь? Урок прошёл как в тумане. Прозвенел спасительный звонок, и Малькова с облегчением вздохнула. Учитель предыдущего урока уйдёт, и Лина уже в который раз ускользнёт с урока, пока не придёт следующий. Но план девушки не удаётся. Следующий урок — физика, и классная руководительница, пришедшая на него, бледная и вымотанная, входит в класс раньше, чем Лина успевает покинуть его. Девушке ничего не остаётся, как вернуться на своё место и сесть на жёсткий стул. Учительница медленно, шатаясь из стороны в сторону, подходит к своему учительскому столу, садится за него и… просто молчит. Она ничего не говорит. Ничего. Ни упрёков, мол, какой вы дурацкий класс, ни криков, вроде «прекратите шуметь», ни других типичных для неё фраз, наподобие «почему не помыли доску?», «я не буду вести урок» или «сегодня лабораторная, пятёрок никто не получит» — ничего. Просто тишина. Тишина, давящая на уши сильнее любого звука. Постепенно класс тоже замолкает. Исчезают разговоры, сплетни, смешки; класс наполняет мерзкое беззвучие, и Лину это сильно пугает — причём пугает не тишина, а эффект, произведённый ею — эта странная неопределённость, возникшая, по сути, неоткуда. Новое убийство? Возможно. Но… раньше убийства, включая убийство коллеги Маргариты Ивановны, не волновали учительницу, по крайней мере, не так сильно… Так что же произошло? Долго гадать не пришлось. Маргарита Ивановна отхлебнула холодной воды из бутылки, всегда стоявшей на её столе, поставила ту обратно и дрожащим, будто не своим голосом, тихо, медленно, растягивая каждое слово до невозможности, произнесла: — Влад Денисов умер… Сон мигом пропал, разбился об эти три слова. Сначала Лине даже показалось, что ей послышалось — слуховые галлюцинации для неё не в новинку — но, увидев реакцию своих одноклассников, девушка убедилась, что Маргарита Ивановна действительно сказала то, что сказала. Непостижимо, но тишина будто стала ещё… тише. Казалось, даже звуки природы скоропостижно исчезли: не пели птицы, не качались ветки деревьев, не завывал холодный осенний ветер… В классе стояла абсолютная тишина, видимо, ученики ещё переваривали сказанное их классной руководительницей. А она, наверно, тоже была в шоке от того, что произнесла минуту назад — судить об этом можно было лишь по её мрачному и безмолвному лицу, растерянному и неживому взгляду. Лина никак не могла понять своей реакции: вроде бы было больно, хотелось заорать так, чтобы весь мир услышал, но на её лице это абсолютно не отражалось — выражение лица не изменилось, а осталось таким же — безразличным.

***

…Лина ушла из школы. Прямо с урока. Прямо под взглядом Маргариты Ивановны. А та, стоит отдать ей должное, не сказала абсолютно ничего. Девушка еле-еле добрела до дома, до одинокой квартиры и просто легла на диван, не раздеваясь. Страннее всего было осознавать, что того человека, с которым ты когда-то разговаривал, общался, дружил, больше нет. Он больше не придёт в школу, не сядет за свою парту, не достанет из громоздкого портфеля учебники. Он уже ничего не сделает. Воспоминания о том, как он смеётся, говорит, улыбается, делают только больнее, оставляют многочисленные шрамы, которые вряд ли когда-нибудь заживут. …Впервые за долгое время мысли о Екатерине Андреевне покинули Лину. Да, когда-то она сама об этом мечтала, но… стало ли лучше? Любовь к учительнице, возможно, когда-нибудь бы забылась, а это… Да, время лечит. И вот, после нескольких недель, месяцев или даже лет, тебе не будет больно так же, как было больно тогда. Но эту боль нельзя вылечить, к ней можно только привыкнуть. И когда что-то напомнит тебе о том дне, воспоминания снова дадут о себе знать, даже если до этого ты был уверен, что «забыл» их. И тогда ты снова окунёшься в эту яму, и будешь снова пытаться выбраться из неё, и у тебя это даже получится. До следующего раза. …Влад спрыгнул с крыши. С шестнадцатого этажа некоего дома. Не своего дома. И ни Маргарита Ивановна, ни прокуратура, ни родители Влада не могли понять, почему именно этот дом был избран парнем. Он же не мог выбрать его случайно. И только одна Лина знала, что это за дом. Когда-то, в классе третьем-четвёртом, Лина с Владом часто ходили на крышу того дома — она никогда не запиралась, и друзья могли спокойно посидеть под открытым небом поговорить о чём-то своём, в одиночестве. И Лина, пройдя мимо этого высотного дома по пути из школы домой, чуть не расплакалась. Когда умирает близкий, или, даже, не самый близкий человек, это обязательно оставит на тебе след. Ведь когда умирает любой человек, с которым ты когда-то общался, с ним умирает и часть твоей души, связанная с этим человеком, без который ты уже никогда не будешь тем человеком, что был раньше. Ты изменишься, не важно, как — сильно или нет, в плохую сторону или хорошую — что-то определённо поменяется. Умирают и воспоминания. Медленно, постепенно, но умирают. Исчезают, забываются детали, но не чувства — они останутся навсегда. Всё пережитое никогда не исчезнет из памяти, ни при каких обстоятельств. Сравнивать психологические травмы с физическими рубцами действительно корректно: в обоих случаях одно и то же — рана пройдёт, но шрам останется. Останется на всю жизнь, как напоминание о каком-либо периоде этой самой жизни. …Лина долго думала о том, почему Влад совершил такой ужасный поступок. Она знала, что это решение не спонтанно, Влад был не таким человеком — у него всё было распланировано. Был. Такое короткое слово, а сколько в нём боли… Прошедшее время. Время, которое прошло. Лина снова и снова представляла, как он молча поднимается по старой каменной лестнице, думая, наверно, о том, правильно ли поступает. Он буквально чувствует каждую ступеньку на пути к своей цели. Проходит много лестничных пролётов, прежде чем выйти на крышу. Раскрывает старую и ржавую калитку, медленно ступает на крышу, подходит к ограждению, и долго смотрит вниз, последний раз окидывая невидящим взглядом этот мир. Мир, который он покинет. Осторожно перелезает железное ограждение, подходит ещё ближе к краю. Там, внизу, — живой мир, люди, машины, а наверху — холодное серое небо. Лина часто представляла, как он просто смотрит вниз, а затем делает последний шаг… Как медленно исчезают его мысли, проблемы, боль, и их место занимает пустота. Он ни о чём не думает, ни о чём не жалеет, ни о чём не беспокоится. …Теперь эти мысли не покидали Лину. Они не желали уходить, и если девушке удавалось хоть на минутку выбраться из их цепких оков, мрачные мысли собирались с новой силой и вновь проникали в разум своей жертвы, пускали гнилые корни и разъедали сознание изнутри. Что могло стать причиной для такого… поступка? Лина не знала. И понимала, что уже вряд ли когда-нибудь узнает. Надо было думать об этом раньше. Гораздо раньше, когда Влад ещё был жив и можно было спросить у него самого, что не так. «Действительно, неужели было трудно поинтересоваться, как у него идут дела? Неужели было трудно заметить, как ему плохо? Неужели было трудно… А что сейчас об этом говорить?.. Уже поздно». Гадать о причинах самоубийства Влада было глупо. Ведь не всегда у суицида есть ярко выраженная причина, иногда поводом может послужить совокупность событий, впечатлений, случаев, в конце концов приводящая к ужасным последствиям. Это Лина вычитала из журнала по психологии — девушка с детства интересовалась этой наукой, и собиралась поступать в медицинский именно на психотерапевта или психиатра. Но теперь её одолевали сомнения, что именно эта отрасль медицины — её призвание. Хотя, есть такое мнение, что именно психопаты — лучшие психологи… …Лина вспоминала, как они с Владом познакомились во дворе старого Лининого дома. Кто мог подумать, что судьбы двух улыбчивых детишек в конце концов сложатся… так? Вспоминала, как он рассказывал о родителях-тиранах, страдающих гиперопекой или ещё чем-то похуже, но потом, когда тоска проходила, говорил, что ему не на что жаловаться, ведь у других может быть намного хуже. У кого-то родители — заядлые алкоголики, избивающие детей до полусмерти ногами, руками и всем, что под руку попадётся. Одним из таких «родителей года» был отец Миры. Бывший военный, привыкший всеми командовать и выпивать, быстро заставил жену сбежать и бросить беззащитную дочь. Кто знает, может быть Мира именно поэтому стала такой? Лина знала это, потому что когда-то они с Мирославой были лучшими подругами. Доверяли друг другу секреты, всегда вместе гуляли, обменивались переживаниями. Лина даже и не могла подумать, что через несколько лет они станут заклятыми врагами. Хотя Мира не была для Мальковой врагом номер один. Самым злейшим врагом для Лины была она сама. Как только началась вся эта история с убийствами, Лина перестала спать, но зато начала медленно сходить с ума. Много раз, лёжа ночью на кровати в одинокой квартире, она думала о том, что, возможно, она и убийца — один и тот же человек. Девушка искренне допускала вариант, что больна синдромом множественной личности, и ей бы надо сходить к психиатру. Вот только денег на сие действо не было, да и угодить в психушку не очень хотелось. Из её жизни мог бы получиться неплохой психологический триллер. Лина с удовольствием бы его посмотрела, но вот играть бы в нём отказалась. Ну, или на худой конец, мелодрама о запретной любви. Кстати, о любви. Сегодня первое занятие с Екатериной Андреевной. Лина медленно встала с кровати, чуть не распластавшись на полу, и подумала о том, что с неё хватит слёз и этого дурацкого состояния, иначе она спрыгнет с крыши вслед за другом. Чтобы как-то отвлечься от мыслей о Владе, она решила всё-таки сходить на дополнительное занятие к новоиспечённому репетитору. Главное — ни за что не выдать эмоциональное состояние. Ещё не хватало, чтобы Екатерина её успокаивала и снова тратила своё время на нерадивую ученицу.

***

Директор школы вошёл, или, правильнее сказать, ворвался в класс и разъярённо осмотрел удивленных десятиклассников. Затем Андрей Геннадьевич повернулся к не менее ошарашенной Маргарите Ивановне и спросил: — Матвей — это кто? — Вон он, на третьей парте первого ряда сидит, — немного заикаясь ответила учительница и добавила: — А вам зачем? Директор проигнорировал вопрос и подозвал парня к себе. Тот медленно вылез из-за парты и подошёл к биологу, думая о том, за что ему такая «честь». — Я не ожидал от вас такого, — гневно продолжил директор, окидывая немного испуганный класс злобным взглядом, — Я-то думал вы примерный класс, всегда вас всем в пример ставил… Класс затаил дыхание, а учительница, ничего не понимая, делала вид, что чем-то занимается, чтобы тоже не попасть под раздачу. — Дружный класс, да? — спрашивал, переходя на крик, директор. — Никто не ссорится, никто никого не обижает, да? Сволочи! Маргарита Ивановна вздрогнула. Директор биологии редко позволял себя обзывать учеников, и то, только когда находился во взбешённом состоянии, что было, в принципе, очень для него нехарактерно и случалось крайне редко. Последний раз таким она видела директора, когда какая-то предприимчивая ученица написала на нелюбимого учителя заявление о домогательствах. Старый учитель оказался не готов к такого рода обвинениям, и, словив жуткий инфаркт, лёг в больницу. Вот это было нечто. Директор рвал и метал, и, в конце концов, исключил «хитрую» девятиклассницу и пожелал ей «попасть в проститутки». Класс, в котором это произошло, включая учительницу, месяц боялся не то что заговорить с директором, даже попадаться ему на глаза никто не смел. — Кто тебе вообще дал право унижать, и, что ещё хуже, избивать человека? — обращаясь к парню, стоящему напротив, гневно вопрошал Андрей Геннадьевич. — Я тебя спрашиваю! С губ парня сорвалось лишь тихое, едва слышное «никто». — Ну, я смотрю, тебе это право и не нужно, — фыркнул директор. — Ты понимаешь, что Влад, возможно, из-за тебя и твоих дружков сбросился с крыши?! Матвей промолчал. — Ты понимаешь, что ты, возможно, человека убил? — прокричал директор. — Знаете, от вашего класса я такого не ожидал… Маргарита Ивановна продолжила смотреть в компьютер, но директор обернулся к ней и заговорил: — А вы куда смотрели, тоже мне, классный руководитель… Маргарита Ивановна ничего не ответила. Она знала, что в таких случаях лучше просто промолчать, иначе можно взбесить директор ещё больше. — Вы хоть знаете, где у вас, дети находятся? — спросил директор, оглядев класс. — Где Коркина, например? — Без понятия, — вполне искренне ответила учительница физики и тут же осеклась. — Мне родители ничего не написа… — Ну значит надо было самой им написать, — резко прервал её биолог. — Может Мирослава тоже сейчас на крыше стоит!.. Матвей поёжился. Но директор даже и не думал останавливаться. — Почему нельзя просто учится, получать новые знания, чтобы потом стать человеком, а не убогим его подобием, — директор внезапно сменил тон — злость потихоньку утихала, и её место занимало отчаяние. — Но нет, вам проще избивать и оскорблять кого-то, кто вместо того чтобы бухать и курить, усердно учится… Что ж, молодцы, нечего сказать. Директор в упор посмотрел на «виновника торжества». — Особенно ты, — промолвил директор. — Твоя голова пустая хоть понимает, что ты можешь в тюрьму сесть? Есть такая статья, «доведение до самоубийства» называется. Кто-нибудь знает её номер? Все ученики молчали, боясь сказать слово разозлённому директору, а тот расценил это как незнание. — Конечно не знаете, — вздохнул он. — Вы ведь вместо учёбы одноклассников травите… Его не волновало, что про номера статей Уголовного кодекса в школах обычно не рассказывают. Директор разочарованно посмотрел на «подопечных». В его глазах уже не было прежней ярости. Он был утомлён и расстроен поведением своих учеников. — Знаете, — тихим и дрожащим голосом проговорил он. — Я когда в педагогический поступал, не об этом мечтал. Я хотел быть для своих учеников другом, а не врагом. Но откуда же мне, молодому и глупому, было знать, что дети бывают такими уродами? Парень, стоящий напротив директора, сдавленно вздохнул. — Не нервируй меня, — тихо сказал директор. — Раньше надо было вздыхать. Ты освобождён от занятий сегодня, — директор посмотрел на Матвея. — А ещё ты исключён. Жду твоих родителей, чтобы они забрали документы. Парень молча посмотрел в пол. — Что ты стоишь?! — вновь перешёл на крик директор, отчего парень вздрогнул. — Вон отсюда! Матвей бегом выбежал из кабинета. Директор тоже вышел из класса и чуть не столкнулся с Екатериной Андреевной. — Здравствуйте, — стараясь говорить не грубо, поздоровался директор. Он не хотел из-за своего паршивого состояния огрызаться на сотрудников, ведь они не виноваты в том, что произошло. Но всё-таки его тон был не такой, как обычно, и молодая учительница это заметила. — Здравствуйте, — тихо произнесла она, посмотрев вслед биологу. Проводив директора взглядом, она развернулась и спустилась на второй этаж, зашла в женский туалет и посмотрела в зеркало. Да, всё-таки неяркий и неброский естественный макияж ей идёт. Наверно. Во всяком случае, по мнению молодой учительницы, уж лучше так, чем наносить тонну штукатурки каждый день. Только время терять! Отвлекшись от отражения, Екатерина вдруг обнаружила, что не одну её так заботит тема макияжа — на подоконнике сидела Мира и отчаянно пыталась скрыть недавно полученный синяк на скуле тональным кремом. Учительнице стало жаль девушку, тем более она, вспомнив слова Лины, произнесённые накануне, поняла, что отчасти тоже виновата в том, что произошло с ученицей. Чтобы как-то заглушить чувство вины, Екатерина упрямо убеждала себя в том, что девушка заслужила это, хотя бы ежедневными издевательствами над одноклассниками и своим хамским поведением по отношению к учителям. Но в глубине души она знала, что сама тоже поступила неправильно, и сильно об этом переживала. Тем временем Мира, поняв, что её старания бесполезны, кинула тюбик с кремом в окно, спрыгнула с подоконника и пошла к выходу, даже не заметив Екатерину Андреевну. Выждав несколько минут, Екатерина Андреевна тоже вышла из уборной, спустилась на первый этаж и, забрав пальто из гардероба, вышла из школы и пошла домой, ведь скоро должно было состояться ей первое занятие в роли репетитора.

***

Матвей, которого выгнали из школы, даже не знал, куда ему идти. К родителям? Они его прибьют. К друзьям? Все в школе… Так и не определившись, он просто наматывал круги вокруг школы и изредка поглядывал на родное здание, рассматривал мелькающие в окнах силуэты учителей и учеников, и понимал, что отныне он никогда сюда не вернётся. Осматривая школьный двор, Матвей увидел курящую сигарету девушку, медленно выпускающую пар изо рта, и подошёл к ней. — Сигаретки не найдётся? — спросил он, прислонившись к забору. Девушка перевела на него свой взгляд, и, сдавленно улыбнувшись, достала из кармана пачку сигарет и передала одну Матвею. Парень взял её и, достав из кармана серебряную зажигалку, поджёг папиросу и, охватив сигарету губами, попытался затянуться, но тут же раскашлялся. Девушка в ответ только улыбнулась и продолжила выпускать кольца из дыма. — Кого-то ждёшь? — спросил парень, когда ему удалось наконец-то нормально закурить. Блондинка пожала плечами. — Ну, можно и так сказать, — девушка затянулась и захлопнула бежевое пальто. — А ты чего не на уроках? — Меня из школы выгнали, — стряхнув пепел на асфальт, ответил Матвей и тут же осёкся: чего это его потянуло на откровенности? Девушка тут же повернулась к нему и участливо спросила: — Просто выгнали или исключили? — И то, и то. — За что это? — выпустив пар изо рта, спросила девушка и пригладила свои светлые волосы. Парень решил: раз уж начал этот разговор, то надо заканчивать, и рассказал незнакомке свою незамысловатую историю. — Я даже не знаю, почему, — медленно и искренне говорил он, — Просто он какой-то странный, ни с кем не общается, да ещё и педик походу, — парень опустил взгляд, — а я таких людей ненавижу… Я не думал, что он с крыши будет прыгать… Девушка слушала его, периодически затягиваясь и выдыхая серый дым, и кивала, мол, понятно. — Ладно, пойду я, поищу, где ночевать буду. Домой я не пойду сегодня, — тоскливо сказал парень, потушил сигарету о чёрный железный забор и, накинув рюкзак на спину, протянул руку девушке. — Тебя как зовут-то? Я Матвей. Девушка улыбнулась и ответила на рукопожатие. — Алина, — произнесла она и вновь затянулась. Матвей направился к калитке, а девушка долго смотрела ему в спину, и, когда парень скрылся и покинул школьный двор, блондинка продолжила курить и глядеть в безжизненные окна старого здания государственной школы.

***

Снова начался дождь, что, для такого времени, как осень, неудивительно. Лина старалась идти как можно быстрее, чтобы не промокнуть. Маленькие капли дождя сильно стучали по крышам, асфальту, по всем возможным и невозможным поверхностям, и девушка вздрагивала от каждого стука, шороха, любого звука, доносящегося до её чуткого и параноидального слуха. До дома Екатерины Андреевны оставалось немного. На пути к нему девушка всё время думала о том, какая она лицемерка. То есть в школу она не идёт, а вот к репетитору — пожалуйста!.. Хорошо хоть зонт додумалась с собой взять! Конечно, девушка понимала, что в любом случае промокнет, — такой сильный был дождь, — но хотя бы не полностью, как в тот день, после которого она на две недели слегла с болезнью. Шагая по мокрому асфальту и то и дело наступая в глубокие и не очень лужи, Лина двигалась к пятиэтажке, где жила Екатерина Андреевна. Обшарпанные и облезлые стены старого здания, промокшие стволы деревьев, проржавевшая детская площадка — всё напоминало о двух людях: о Екатерине и о Владе. О втором даже в большей степени. Подойдя к крыльцу, Лина встала под козырёк, сложила зонт и набрала нужный номер на домофоне. Спустя несколько гудков знакомый голос сказал «входите», и девушка с трудом открыла тяжёлую железную дверь и вошла в подъезд. Несмотря на то, что прошло достаточно много времени с того момента, как она последний раз была в этом доме, Лина прекрасно помнила, на каком этаже находится квартира учительницы. И девушка прекрасно понимала, почему. Поднимаясь по, казалось, бесконечной лестнице, Лина много думала, не совершает ли она ошибку? Девушка, конечно, долго училась врать и скрывать свои эмоции, и с матерью это у неё отлично получалось, но прокатит ли её умение с Екатериной Андреевной? И надо ли девушке такое «испытание»? Что случится, если всё пойдёт не по плану? Неизвестно, и оттого страшно. Не хотелось, чтобы Екатерина Андреевна успокаивала её, говорила типичные фразы вроде «всё будет хорошо». Всё не будет хорошо. Никогда не будет. За мрачными раздумьями, ступеньки, на удивление, быстро закончились. На лестничной клетке этажа учительницы Лина подошла к нужной двери, нажала несколько раз на кнопку звонка и застыла в томительном ожидании. Через несколько секунд дверь открылась и в проёме появилась Екатерина Андреевна, одетая по-домашнему: в лёгкую белую майку с короткими рукавами и джинсовые шорты, обнажающие стройные и гладкие ноги. Лина невольно засмотрелась на учительницу, а та своим привычным тихим голосом сказала: — Привет. — Здравствуйте, — Лина почему-то не решилась ответить тем же «привет». Екатерина Андреевна пропустила Лину в квартиру и сняла с девочки куртку. — Я сама, — буркнула Малькова и накинула куртку обратно на плечи, нагнулась и начала расшнуровывать кроссовки, полностью промокшие от хождения по лужам. Слишком отталкивающее поведение или ещё пока нет? — Как хочешь, — пожала плечами Екатерина и ушла куда-то вглубь квартиры, откуда крикнула: — Как закончишь, подходи на кухню. Лина сняла обувь, повесила куртку на вешалку и прошла на кухню, куда её и звала репетитор, и там увидела учительницу, крутящуюся около плиты. Та зажгла конфорку и поставила на плиту турку. Лина подумала о том, что Екатерина наверняка варит отличный кофе. Учительница вышла из кухни и через минуту вернулась с двумя тетрадями. Одну она положила Лине и сказала: — Здесь писать будешь. Я тут приготовила небольшой опрос, чтобы узнать, как у тебя обстоят отношения с русским. Малькова кивнула. Екатерина Андреевна села за стол напротив Лины и задала первый вопрос из своего опросника: — Всегда ли обособляется деепричастный оборот? — Чё? — сказать что Лина ничего не поняла — это ничего не сказать. «Деепричастный», «обособляется», «оборот» — что это вообще такое?! Ладно, деепричастие — это что-то знакомое. А может она путает с причастием… «Оборот» — это какая-то синтаксическая конструкция!.. …Удивительно, что Лина сама, на подсознательном уровне часто использовала и причастия, и деепричастия, и обороты с упомянутыми частями речи, но не осознавала, как это называется и что из себя представляет. А если учитывать, что на уроки русского она забила ещё с шестого класса… — Ты что, не знаешь, что такое деепричастие? — спросила удивлённо Екатерина, и ученице стало перед ней стыдно, — Лина, это же седьмой класс!.. — Я знаю, — отчасти соврала девушка, — Просто подзабыла чуть-чуть. Я просто не поняла что значит «обособляется»… — Допустим, — недоверчиво ответила Екатерина. — Так, пунктуация… Какой это класс… Восьмой. Значит начнём повторять именно с него. — Хорошо, — Мальковой оставалось лишь согласиться и надеяться на то, что она не опозориться. Какая же она никчёмная… Учительница достала смартфон и стала что-то искать в браузере. — Сейчас посмотрим, какая там первая тема, я её тебе объясню, ну и может, следующую начнём… И для первого раза думаю, хватит… — вслух рассуждала Екатерина Андреевна, — Так… Строение словосочетания, думаю, можно пропустить… Так… Будем говорить про логическое ударение или тоже пропустим? — Давайте пропустим, — на автомате выпалила девушка, в её мысли никак не лез русский язык, Лина всё время думала о Владе и о том, чтобы не расплакаться. Зря она сюда пришла… — Давай… — бросила учительница и стала дальше листать список тем, найденный в интернете, — Как тебе типы сказуемых? Это часто встречается в ЕГЭ. — Чего? — Лина совсем не слушала репетитора, а только разглядывала интерьер квартиры и наслаждалась мягким ароматом свежесваренного кофе на плите. — Давайте это пройдём. Екатерина Андреевна подошла к плите и отключила огонь, взяла кружку и налила в неё получившийся напиток. — Будешь кофе? — спросила она, помешивая содержимое чашки ложечкой. — Да, давайте, — буркнула Малькова, даже не посмотрев на репетитора. Учительница достала из ящика над плитой ещё одну чашку и разлила кофе и в эту кружку тоже. Затем она осторожно, чтобы не обжечься, взяла обе чашки и поставила на стол. Лина придвинулась к столу и вдохнула приятный и сладкий запах кофе и очарованно произнесла: — Замечательный аромат… Екатерина, казалось, немного опешила, но потом быстро подхватила нить разговора. — Да, именно поэтому я всегда варю кофе сама, — улыбнувшись, призналась она. — Только не облейся, пожалуйста. «Уж постараюсь», — подумала про себя Лина и ненадолго ухмыльнулась. Отпив немного горячего напитка, Екатерина Андреевна откинулась на спинку стула и сказала: — Так вот, я уверена, что ты знаешь, что такое составное сказуемое, — она поправила волосы. — Вот представь себе предложение: «Катя начала объяснять тему». Представила? Вот где тут сказуемое? Только не говори, что не знаешь, что такое сказуемое. — Уж это я знаю, — горько ухмыльнулась Лина, но затем поняла, что ей задали вопрос, — Наверно, «начала». — Ну, почти, — преподавательница пожала плечами. — В роли сказуемого здесь выступают сразу два слова: «начала» и «объяснять». Понимаешь? — Ну да, — в принципе, Лине была понятна эта тема, ведь она часто использовала составное сказуемое в своей работе. — Можем ли мы повторить эти дурацкие… как их там… производные предлоги? А то русичка достала, постоянно «они в любом варианте ЕГЭ есть»… — Как же ты до десятого класса дошла… — покачав головой, посетовала репетитор, — Но, впрочем, это минус твоей учительнице. Если она видит, что ты не справляешься, она, как педагог, должна помочь, а не орать. — Верно подмечено, — заявила Лина и отпила чуть-чуть из чашки. Кофе был горячим. — Так, производные предлоги… — Екатерина Андреевна задумалась, — Эм… Производные предлоги — это предлоги, образовавшиеся из других частей речи. В основном, из наречий. Вот, например, «вокруг». — И как понять, где наречие, а где этот «производный предлог»? — перебила преподавателя девушка и сама же удивилась своей внезапной наглости. — Хороший вопрос, — улыбнулась учительница. — Как же попроще объяснить… Ну вот смотри, «ходил — как? — вокруг» — это наречие. А вот, например, «ходил — вокруг чего? — вокруг пня» — это будет производный предлог. То есть наречие отвечает на вопрос «как?», а производный предлог сам входит в вопрос… Понимаешь? Лина не понимала, да и не хотела понимать, ведь её мысли были не здесь, а на крыше шестнадцатиэтажного дома, на краю между жизнью и смерти, перед огромной пропастью. Она безучастно кивнула, и репетитор продолжила дальше объяснять никудышной слушательнице тему. — Лина? — посмотрев на девушку, позвала её Екатерина. — Я уже с минуту ничего не говорю, а ты сидишь и продолжаешь кивать. У тебя всё хорошо? Нормально себя чувствуешь? Лина даже удивилась реакции учительницы. Как должен реагировать репетитор, если вдруг замечает, что ученик его совсем не слушает? Кричать, ругаться, но точно не спрашивать, всё ли нормально у слушателя. А может, Лине всё время встречались какие-то неправильные люди? Но девушку, почему-то, такая забота напрягала — она не привыкла к излишнему вниманию к своей скромной персоне, и абсолютно не знала, как на него реагировать. — Нет, — коротко и ясно ответила Лина. — Ненормально. — Можешь сходить на балкон, — предложила учительница, продолжая пить кофе. — Проветриться. — Так и сделаю, — ответила девушка, мигом встала из-за стола и пошла в гостиную, которая, собственно, и сообщалась с балконом. Открыв белую балконную дверь, Лина сразу же почувствовала свежесть отрезвляюще холодного ветра. Девушка подошла к бортику и наклонилась вниз, рассматривая открывшийся ей пейзаж. Но через минуту ей стало очень холодно, и она покинула балкон, закрыла за собой дверь и присела на диван. В комнату неожиданно вошла Екатерина Андреевна и с порога сказала: — Если что, у меня есть таблетки от головы и от живота. — Нет, не надо, — ответила Лина и сама не заметила, как попала в пропасть собственных мыслей, забыв и где она, и с кем она, и о том, что обещала никак не показывать своё душевное состояние. Раньше, даже, когда Влада не было рядом, девушка знала, что она не одна в этом мире, что не одна противостоит трудностям жизни, что не одна она несчастлива. А теперь… Екатерина Андреевна заметила, что у Лины из глаз потекли слёзы, катящиеся по щёкам и падающие на чёрную юбку школьницы. У учительницы кольнуло сердце, и она, по своему обыкновению, сразу же присела рядом с Мальковой и ласково спросила: — Ну, чего ты? Лина не ответила. — Неужели ты так из-за русского расстроилась? — предположила учительница, сказав первое, что пришло в голову. Девушка неожиданно истерически рассмеялась. — Ну да, из-за русского, — проговорила она дрожащим голосом и улыбнулась сквозь слёзы. — А из-за чего тогда? — учительница совсем не ожидала такого поворота событий и немного растерялась. — Из-за Влада, — неожиданно честно выпалила Лина вместо своего привычного «не важно». Екатерина Андреевна тихо вздохнула и ничего не ответила, давая девушке выплеснуть эмоции. Лина в порыве эмоций разрыдалась очень сильно и даже легла на колени к учительнице, что последнюю, в общем-то, не особо смутило. — Да, жалко мальчика, — поглаживая Лину по голове и взъерошивая тёмные волосы, проговорила Екатерина, отсутствующим взглядом смотря куда-то в стену. — Хороший был. Кто его до такого довёл… — Уже не важно, — тихо проговорила Лина, задыхаясь из-за того, что дыхание абсолютно сбилось из-за плача. В этот момент Екатерина Андреевна и Лина были очень похожи на мать и дочь. Хотя с матерью у Лины никогда не было таких вот ситуаций. — Это всё этот Матвей виноват, — заключила Екатерина, всё так же поглаживая девушку, сейчас больше похожую на маленькую рыдающую девочку. — Да? — Может, — с трудом выговорила Лина, продолжая всхлипывать, но потом смогла выдавить целое предложение: — Но он мне что-то о безответной любви рассказывал… — Да, любовь иногда делает больно, — философски подметила Екатерина, чем только что насыпала соль на открытую рану Лины. — Особенно, если она запретная, — нервно хихикнув, заметила девушка, чем немного повергла преподавателя в шок. — То есть Влад любил кого-то, с кем не мог быть? — спросила она, ожидая услышать что-то весьма откровенное. И услышала. Лина резко поднялась, скинув с головы руку учительницы, встала перед Екатериной Андреевной и чётко, со слезами произнесла: — Нет, я любила! — она горько улыбнулась. — И сейчас люблю. — Кого? — ошарашенно спросила учительница, даже не успев ни о чём подумать. — Вас! — неожиданно громко выпалила Лина и тут же осеклась, поняв, какую непоправимую ошибку только что совершила. Екатерина Андреевна открыла рот, чтобы что-то сказать, но она была настолько шокирована, что никакие слова в голову попросту не приходили. Она просто удивлённо и непонимающе смотрела на признавшуюся девушку стеклянными глазами, выражающими лишь шок и неосознавание. Лина испуганно посмотрела на учительницу, и, воспользовавшись минутным замешательством той, быстро выбежала из гостиной, сорвала с вешалки пальто, кое-как накинула его на плечи и стала одевать кроссовки. Екатерина Андреевна же очнулась, в полной мере поняла и прочувствовала, что случилось, резко встала с дивана и быстрым шагом направилась в прихожую. Услышав шаги, Лина заметно ускорилась, и, не зашнуровав второй ботинок, подбежала к двери, повернула задвижку, дверь открылась, и девушка выбежала из злополучной квартиры. К тому моменту Екатерина Андреевна уже подбежала ко входу и встала в дверном проёме, слушая, как девушка перескакивает со ступеньки на ступеньку, и как глухой звук эхом раздаётся в подъезде. Поначалу Екатерина Андреевна хотела догнать Лину, успокоить её, но потом учительницу что-то остановило. Она ещё с минуту постояла в дверном проёме, и, печально опустив голову вниз, захлопнула дверь в квартиру.