Croire et espérer

Руки Жана скользят по пояснице. Лёгкими, едва ощутимыми прикосновениями бегут по коже и Джереми плавится. Чувства обостряются до предела, он едва может вдохнуть. В голове набатом бьёт только одно слово: "люблюлюблюлюблюлюблютебя". Это превращается в молитву. Течёт по венам, разгоняя кровь, стучит в висках и заставляет прикрывать глаза от удовольствия. Нет, это невозможно. — Жан, - шёпотом выдыхает в пустоту и тонет, тонет, тонет. Джереми просыпается. Сердце стучит настолько сильно, что он не слышит ничего, кроме собственного пульса. Грохот в голове достигает максимального предела. Нокс глубоко вдыхает, стараясь освободить грудную клетку от стальных тисков и пытается перевернуться. Осматривает себя и понимает, что стало причиной новой порции ночных грёз. Одеяло спуталось во сне и обернулось вокруг его тела. Чёртово одеяло, но никак не руки Жана. Сегодня Джереми тратит гораздо больше времени на то, чтобы просто встать с постели. В штанах стоит настолько сильно, что ноги едва получается передвигать. Нокс уже привык к своей проблеме. Последнее время она посещает его всё чаще и Джереми каждый новый день встречает её, как старую подругу. Он двигается к ванне медленно, боясь случайно потревожить одну конкретную часть тела, но скрип входной двери заставляет его сорваться с места и буквально влететь в душевую. Через несколько секунд он слышит тихий стук. — Джер? Ты там в порядке? - Жан звучит действительно взволнованно. — Да, - Джереми хрипит в ответ. — Кошмар с Райаном Рейнольдсом. Он типа сам убил Курасаву, а потом Амелия совершила самоубийство. Мрак какой. За дверью смеются. Нокс задыхается. — Скажи мне, если что-то будет нужно, - хихикает Жан, отходя от двери. — Конечно, - Джереми пытается звучать позитивно. Выходит откровенно хреново. Он рад, что Моро уже не может слышать этого. Джереми тихо сползает по стене, зарываясь пальцами в волосы и пряча голову в коленях. Он уже не может ничего скрывать. Скоро Жан сам поймёт и это приводит в тихий ужас. Всё было в порядке. В памяти ещё свежи фрагменты о том, как Джереми впервые увидел его. Тёмного, холодного, закрытого. Почти мёртвого. Благослови господь Натали Рене Уокер за то, что она сделала. За то, что успела спасти. Сначала всем было трудно. Моро язвил, плевался ядом и огрызался на малейшие попытки в коммуникацию с ним. Но Нокс не сдавался. По словам Альварес, мало на свете людей более упёртых, чем их капитан. Джереми предлагал свою помощь, шутил, улыбался и не обижался ни на молчание, ни на отказы. И это дало свои плоды. Сперва Жан перестал бросаться оскорблениями направо и налево, затем отвадился уходить по ночам после очередного кошмара, предпочитая тихие разговоры с Ноксом посреди ночи, потом начал чаще проводить время с командой, а когда он впервые громко рассмеялся над чьей-то шуткой, земля ушла у Джереми из-под ног. И тогда он начал замечать. Замечать, что часто заглядывается на новообретённого друга дольше обычного, что замирает, когда Жан проходит совсем рядом, ненавязчиво вторгаясь в его личное пространство, что перестаёт дышать, когда видит его редкую, но всегда искреннюю улыбку, что он падает. Всё полетело к чёртовой матери. Джереми попал в свою собственную ловушку. Он потратил так много сил и времени, выстраивая надёжный мост доверия между ним и Жаном. Старался всегда быть поблизости, если второй снова начнёт тонуть в пучине своего прошлого. Поддерживал, если это было необходимо, заваривал чай в особенно плохие дни, собирал заново, если Моро опять разваливался. И он абсолютно точно делал это не для того, чтобы в одночасье всё похерить из-за своих глупых чувств. Он был уверен, что это пройдёт. Мимолётное увлечение, спортивный интерес. Но это не прошло. Джереми проебался. Сейчас он может лишь наблюдать, как его привычный уклад жизни течёт сквозь пальцы, оставляя глубокие раны. Он хочет рассказать об этом Жану. Но он не может. Слишком многое на кону. Нокс боится, так чертовски сильно боится потерять. Проснуться и осознать, что больше не услышит тихие, неуверенные смешки, не увидит чёрную макушку, мелькающую на их кухне, не ощутит терпкий запах корицы и мёда. К дьяволу. Перетерпит, переживёт. И плевать, что сердце болезненно стонет. Он как-нибудь справится. Джереми скидывает одежду в ближайший угол и встаёт под ледяные струи. Сейчас главное остудить голову и мысли. Повторяя это как священописание, капитан прикрывает глаза и намыливает голову. Под веками раскрывается знакомая картина. Жан. Горячий, стонущий, просящий. Такой родной, такой желанный, такой.. В паху снова мучительно твердеет. — Твою же ж мать, - сипит в пустоту. Колени подкашиваются и он должен что-то сделать. Джереми опирается одной рукой о холодный кафель. Это помогает ненадолго отвлечься. Свободная рука живёт своей жизнью. Двигается по линии пресса, щекочет светлую дорожку внизу живота и пробирается к члену. Обхватывает мучительно медленно, оттягивая крайнюю плоть и Ноксу приходится закусить губу, чтобы не издавать лишних звуков. Он выбирает размеренный темп, позволяя фантазии сделать остальное. Жан на коленях смотрится великолепно. Глаза горят адским пламенем, поджигая что-то внутри Джереми. Серую радужку почти не видно за тёмными зрачками. Он улыбается. Кровожадно, дерзко и слишком самоуверенно. Его пальцы находят самые правильные точки на теле Нокса, заставляя пылать. Он приближается осторожно, как охотник к добыче, облизывает головку и берёт сразу во всю длину. Джереми давится собственным вздохом. Рукой зарывается в чёрные, как вороново крыло, пряди и оттягивает назад. Жан одобрительно гудит и Нокс почти умирает. Губы Моро горячие, как у лихорадочного и рот тоже. Прости его Господи, но как же хорошо... Джереми кончает ярко и сильно, прикусив кулак. Ещё минуту пытается отдышаться и избавиться от тёмных пятен перед глазами. Блять. Возвращение в реальность ещё никогда не было настолько тяжёлым. Мысли Нокса медленно, но верно становятся его главным врагом. Воображение продолжает осваивать новые территории, колонизируя всё свободное пространство. Это убивает. Он заканчивает ванные процедуры в рекордные сроки, наскоро вытираясь полотенцем, одевается и выходит из душа. Его ночной кошмар стоит прямо перед ним, выглядя так блядски идеально в своих чёртовых спортивных штанах и попивает утренний кофе, будто так и должно быть. Джереми взывает к голосу разума, собирает все жалкие остатки самообладания и натягивает на лицо улыбку. — Ты уже завтракал? Я могу приготовить что-нибудь. Нокс позорно сбегает на кухню, потому что сейчас это единственная территория, где он может занять трясущиеся руки хоть чем-нибудь. — Нет, ничего не нужно, - доносится из коридора. — И, Джер? Жан следует за ним. — С тобой что-то не так. Джереми начинает паниковать. — В каком смысле? - Нокс искренне старается звучать уверенно и оборачивается через плечо. — Не знаю, - хмурится Моро. — Но ты точно не в порядке. — С чего ты взял? - Джереми надеется, что в его голосе не слышны истерические нотки. — Я чувствую себя просто замечательно. Жан поднимает голову и смотрит прямо в душу. В его глазах буря. Джереми готов отдать всё своё имущество, но он абсолютно уверен, что Моро не верит ему ни на йоту. — Хорошо, - сдаётся Жан и Нокс вспоминает, что может дышать. Он точно знает, что скоро всё закончится.                                           *** В следующий раз это происходит на тренировке. Троянцы активно готовятся к новому сезону, планируя отработать все проигранные матчи, хоть и было их не так много. Джереми гонит команду по полю, разминается сам и остаётся максимально сосредоточенным в течение игры. Экси - единственная во всём мире вещь, которая позволяет ему выключить голову. Думать клюшкой в руке, ногами, резкими поворотами и мячом в сетке. Он оттачивает удары, технику и движения, наблюдает за остальными, делая небольшие замечания тем, кто в них нуждается. Неоспоримым плюсом является то, что Жан ни в каких замечаниях не нуждается. Воспитанный в гнезде, Моро играет так, словно на поле начинается и заканчивается вся его жизнь. Нокс знает о сделке с японской мафией. Ему долго пришлось переваривать это, пока не стало ясно, что либо экси, либо смерть. Достаточно давно Джереми думал, что такое стремление к победам у Жана связано именно с заключённым контрактом. Но с каждым его выходом, с каждым замахом клюшки, тёмным взглядом и тихим шёпотом на французском капитан понимает, что ключ к разгадке ближе, чем кажется. Моро просто этим дышит. Он срывается с места, отдаёт невообразимые пассы, разбивает ворота сериями мощных ударов, он буквально парит. И капитан находит многотысячную причину, чтобы влюбиться снова. Сегодняшний день не стал исключением. Команда уже заканчивает игру, завершая тренировку, когда Жан решает продемонстрировать очередную причину носить звание одного из лучших игроков. Он берёт разбег, посылает мяч в плексиглас, создавая некий рикошет, ловит его клюшкой, затем круто разворачивается вокруг своей оси. Их вратарь едва успевает двинуться, когда ворота за его спиной загораются красным, отмечая решающий гол. Троянцы гудят, одобрительно стуча клюшками по паркету. Это было действительно великолепно. Джереми смотрит. Стоит как вкопанный, наблюдая за плавными передвижениями Жана. Прослеживает траекторию капли пота по его лбу. Отмечает горящие глаза, крепкие руки, тяжёлое дыхание и приоткрытые губы. Снова. Нокс не знает, как ещё держится. Наверное, на чистом энтузиазме. Длинные тонкие пальцы снова перекрывают ему кислород, не давая сделать ни единого вдоха. Мир останавливается, сужаясь до одной единственной фигуры. Жан ловит его взгляд и хмурится. Джереми чувствует разряд тока по всей спине. Моро что-то говорит, даже кричит кажется, но Нокс его не слышит. В следующую секунду что-то достаточно ощутимо бьёт его по голове. Джереми недоумённо моргает. Поднимает руку, ощупывая место удара. Больно, но терпимо. Смотрит на мяч под своими ногами. — Нокс! - Жан хватает его за плечо. — Какого хрена? Джереми не знает, какого рода ответа от него ждут. "Я пялился на тебя?" "Ты невероятно хорош?" "Я, блять, люблю тебя?" Кажется, это будет слишком. Моро терпеливо ждёт, но железная хватка на руке становится сильнее и это выдаёт остатки его терпения. — Прости, я.. - Джереми осторожно подбирает слова. — Отвлёкся. То есть, задумался. Порядок. Всё хорошо. Жан темнеет с каждым его словом. На нём загораются тысячи и тысячи незаданных вопросов, грозя вылиться единым потоком чистой ослепляющей ярости. Но хуже всего то, что он молчит. Молчит, вместо того, чтобы кричать. Молчит, вместо кучи совершенно оправданных обвинений. Молчит, вместо угроз и тычек. Молчит. И Джереми становится плохо. Потому что Моро опять закрывается. Но на этот раз закрывается от него. Нокс не даёт себе времени на раздумья. Срывает перчатки с рук, отправляет за ними шлем и кладёт ладони на бледные впалые щёки. — Жан. Со мной всё хорошо. Это правда. Я в порядке, - в его голосе совершенно явно звучит отчаяние, но сейчас это не имеет никакого значения. Моро постепенно оживает. Позволяет себе ощутить тепло чужих пальцев на лице, глубоко вдыхает и возвращается на поле. Медленно подаётся вперёд, нависая тенью и, чеканя каждый слог, спрашивает: — Тогда какого хуя с тобой творится? Джереми должен всё ему сказать. Может даже прямо сейчас. Он думал, что сказав правду, потеряет Жана навсегда, поэтому исправно молчал, ежедневно запихивая собственные чувства себе же в задницу. Но жизнь редко бывает справедлива и сейчас Нокс отчётливо осознаёт, что его молчание даёт тот же ёбаный эффект. Он всё равно теряет. Замкнутый круг. — Я не могу, - Нокс шепчет на грани слышимости, позволяя толике чувств просочиться в голосе. — Я очень хочу, Жан. Но я не могу. Моро сухо усмехается и резко сбрасывает его руки. — Понятно, - бесцветно заключает он и уходит. Джереми слышит, как в его гроб забивается ещё один гвоздь.                                           *** Безысходность достигает критической отметки. Джереми всё больше напоминает лишь жалкую тень себя прежнего. Он ходит по кампусу неприкаянным призраком, слоняясь между отчаянием и надеждой. Люди уже задают вопросы. Лайла и Альварес беспокоятся, приходят в комнату чаще обычного, стараясь создать впечатление случайно попавших не в ту дверь. Это даже веселит. Троянцы всегда крутятся рядом, готовые подхватить, если Джереми начнёт проваливаться. Тренер ругает его за пропущенные тренировки. Жан молчит. Уже две недели ни единого слова. На тренировках он даже не смотрит в его сторону. Если раньше Нокс мог захлебнуться в количестве мелких и не очень замечаний, советов по тактике и ведению его игры, то теперь всё, чем он может довольствоваться - вскользь брошенный взгляд. И того с каждым днём становится всё меньше. Это больно. Джереми может слышать, с каким звуком падает ещё одна внутренняя стена, разбиваясь в клочья. Он знает, почему это происходит. Нокс помнит тот неосторожный жест на тренировке. На глазах у всей команды он совершил непростительную вольность. Жан не любит, когда его трогают. Тем более без разрешения. И Джереми наплевал на этот запрет. Единолично стёр поставленные границы, словно те ничего не значили. Он предал доверие. Проебался. Опять. Джереми хотел извиниться бесчисленное множество раз. Каждую ночь он засыпал, придумывая новую речь, заучивал её от и до, но просыпался утром и не мог издать ни звука, смотря на ледяную стену перед собой. А что это вообще может исправить? Как набор его пустых слов может помочь вернуть утраченное? Джереми Нокса хватило на две недели непривычной тишины в комнате. На пятнадцатые сутки игры в молчанку, капитан тихо забрался на нижний ярус кровати. Жан даже бровью не повёл, будучи очень увлечённым томиком "Гордости и Предубеждения". — Прости, - Джереми едва слышал сам себя. — Мне не стоило этого делать, я знаю, и мне очень жаль. Я должен был подумать, спросить тебя, прежде чем коснуться. Я всё понимаю, правда. И знаю, что это ничего не решит. Мне просто хотелось, чтобы ты знал. Моро, наконец, поднял голову. — Иногда мне кажется, что ты только притворяешься умным, - ответили также тихо. — Ты правда не понимаешь? - Жан натянуто улыбнулся. — Да касайся сколько тебе хочется, дело не в этом. На одну долгую секунду Джереми подумал, что оглох. Потому что ни в каком из миров это не может быть правдой. Жан не сердится на него за прикосновение. Это даже не та причина. Здесь есть что-то ещё. — А в чём? - одними губами произнёс Нокс. — В том, что ты перестал мне доверять. И я не знаю, почему. — Что? — Ты молчишь, Джер, - голос Жана треснул. — Ты просто ничего мне не говоришь. Я знаю, что-то случилось. Все знают. И это видно. Но ты носишь всё в себе и никого не подпускаешь. Почему? И вот опять. Жизнь подкидывает Джереми очередную возможность сказать правду. Расставить все точки и вытащить гадкий комок в горле. Это же так просто. Джереми смеётся. Надтреснуто, хрипло. — Я уже говорил тебе. Я очень хочу. Но это всё изменит. Я могу потерять тебя. Мне этого не нужно. Жан молчал. Молчал, когда вставал с кровати. Молчал, когда проходил мимо, забивая нос Джереми запахом корицы. Молчал, когда одевался. Молчал, когда открывал дверь. — Об этом я и говорил, - донеслось до Нокса, когда он остался один. Джереми тоже молчал.                                            *** В мае по вечерам бывает холодно. Джереми кутается в рукава тёмно-серой безразмерной кофты и утыкается носом в воротник. Знакомый запах мёда задевает что-то внутри. Нокс усмехается собственным мыслям. Со стороны он, наверное, выглядит глупо, сидя в парке ночью на одинокой скамье. В толстовке Жана. С последним, что у него осталось. Он стоял возле чужого шкафа по меньшей мере полчаса, перед тем как захлопнуть его и сорвать со стула первую попавшуюся вещь. Как удачно. Сейчас Джереми наблюдает за звёздами. По ночам в этой округе выключают фонари и небо загорается светом тысячи огней. Раньше Нокс часто приходил сюда в любое время года. Он садился на центральную скамейку, поднимал голову и сидел так, пока не перестанет чувствовать шею. Засыпая, он видел созвездия, мерцающие в ночи. Последний такой раз Жан пошёл с ним. Это вызывает тёплую улыбку. Они сидели вместе, плечом к плечу, согреваясь домашним какао. С корицей. Фирменный семейный рецепт Ноксов. Именно тогда Джереми впервые начал иначе воспринимать запах Моро. Он пах домом. Сидел прямо здесь, задавал тихие вопросы, а потом нечаянно пролил напиток на штаны. Джереми смеялся. Тогда это было так легко. Смотреть за стремительно краснеющим Жаном, бежать в общежитие за салфетками и затевать стирку уже под утро. Сейчас же вспоминать об этом больно. Поразительно, как быстро могут измениться такие привычные вещи. Джереми влюбился и вместо того, чтобы ощутить эту хвалёную лёгкость, чувствует только пустоту и разочарование в самом себе. Ему хочется скрести собственную грудную клетку до крови, пока он не вытащит эту гадость. Хочется кричать до хрипоты, лишиться голоса, если это хоть сколько-нибудь поможет. Джереми начинает трясти. Что-то опять поднимается к горлу, собираясь в комок. Нокс перестаёт ощущать собственное тело. Он превращается в бомбу замедленного действия. Вот-вот рванёт и уничтожит всё, что было дорого. Осталось сделать только один шаг. А потом его отпускает. Резко, как сбрасывает с обрыва. Джереми дышит глубоко и хрипло, словно только что пробежал целый марафон. — Да нахуй это всё, - бросает в тишину и подрывается с места. И Джереми действительно бежит. По аллеям, перепрыгивая через кусты и царапая руки. Так, будто за ним гонятся. Собственные ожидания, мечты и надежды дышат ему в спину. Он оказывается в общежитии в рекордные сроки, парит по этажам и лестницам, хлопает дверьми и кажется впервые по-настоящему дышит. Ему в спину кто-то кричит. Похоже на Альварес. Не имеет значения. Джереми врывается в комнату. Дверь протестующе скрипит, но пропускает ночного визитёра. Жан. Вздрагивает от чересчур громкого звука, подпрыгивает на стуле и возвращается в исходное положение. Его глаза широко раскрыты, в руках новая книга, а на лице снова куча вопросов. Джереми улыбается. Ярко, солнечно и чисто. Как в те самые хорошие дни. Прикрывает за собой дверь и подходит к столу. Моро внимательно следит за ним, как за зверем, который двигается по неокрепшему льду. Джереми осторожно забирает книгу из вечно холодных рук, кладёт на деревянную поверхность и залезает на колени к очень шокированному Жану. Берёт тонкие длинные пальцы в свои ладони и согревает их своим дыханием. Жан молчит, но это не то молчание. — Ты замёрз, - заключает Джереми и снова улыбается. Моро усиленно пытается что-то сказать или сделать и явно проигрывает в этой битве. Серые глаза лихорадочно бегают по фигуре на его коленях, стараясь зацепиться хоть за что-нибудь. — Давай договоримся так, - тихо начинает Нокс. — Я говорю, ты слушаешь и не перебиваешь меня. Хорошо? Кивок в ответ. Джереми глубоко вдыхает, снова, как тогда, кладёт руки на любимое лицо и отпускает себя. — Я люблю тебя, - совершенно спокойно говорит он прямо в глаза напротив. Жан под ним перестаёт дышать. Он густо краснеет, открывает рот, совершенно очевидно собираясь что-то сказать, но чужой указательный палец на губах не даёт ему этого сделать. — Ты обещал, - строго указывает Джереми. — Я люблю тебя, - снова повторяет, будто это то, что всегда нужно было говорить. — Вот в чём всё дело. Ты спрашивал меня и я, наконец, отвечаю. Это странно, знаю. Я не говорил раньше, потому что боялся. Боялся потерять тебя. Каждый новый день я смотрел на тебя и находил ещё одну блядскую причину сделать это. Ты такой потрясающий, Жан, ты знаешь это? Я думал, что будет правильнее молчать и держать это в себе, но это не так. Это просто нечестно. Потому что ты заслуживаешь знать всё. И я говорю это. Я люблю тебя. Джереми убирает руку. Вот и всё. Он сделал это. Отвратительный комок внутри куда-то пропал, оставив после себя лишь блёклое воспоминание. Джереми дышит. Глубоко и размеренно, будто делает это первый раз в жизни. Будто он забыл. Жан начинает смеяться. Сначала тихо, словно он ещё не до конца разобрался, как это работает, потом громче и в итоге заливисто хохочет, откидывая голову назад. Джереми ждёт. Моро прекращает истерику, возвращается к Ноксу и смотрит в ответ. Его глаза блестят, как начищенные монеты. Джереми начинает понимать. — Слава тебе, Господи, - шепчет Моро. Он кладёт руки на бёдра Джереми, подаётся вперёд, но замирает в сантиметре от его губ. — Почему ты не додумался сделать это раньше? - спрашивает Жан. Нокс подхватывает только утихший смех. — Не знаю. Я просто думал, чт.. Договорить ему не дали. Моро захватил его нижнюю губу в плен, слегка посасывая и оттягивая. Джереми с удовольствием принял правила игры. Зарылся пальцами в чужие волосы, пропуская пряди и ответил на поцелуй. Жан целовал глубоко, яростно, как будто дорвался. Словно на губах Джереми пишется история. Словно это источник. Колени Нокса начали слабеть. Он медленно, но верно превращался в лужицу, стекая по крепким рукам. Губы покалывало от долгожданного тепла на них. Моро провёл языком по его десне, раскрывая себе большее пространство и Джереми не сдержал протяжного стона. Жан зарычал, подтянул Нокса ещё ближе, создавая максимальный контакт с телом и юркнул пальцами под собственную толстовку. Руки Жана скользят по пояснице. Лёгкими, едва ощутимыми прикосновениями бегут по коже и Джереми плавится. Когда языки впервые сталкиваются, Джереми буквально может видеть звёзды под ресницами. Дыхание тяжелеет, становясь более поверхностным, температура в комнате неумолимо растёт, одежда слишком резко ощущается каким-то ненужным атрибутом. Нокс ёрзает на чужих бёдрах, случайно задевая паховую зону, и Жан сипло выдыхает ему губы. Руки на спине прижимают ещё ближе, прикосновения перестают быть хрупкими и целомудренными. Жан резко отстраняется. Его глаза темнеют с каждой секундой, превращаясь в бездонные чёрные омуты. Он тяжело дышит, грудная клетка ходит ходуном. Губы покраснели и  припухли, что автоматически делает его в сотни раз привлекательнее. Джереми пытается сфокусировать зрение и избавиться от вспышек под веками. — Я тоже люблю тебя, - хрипло сообщает Моро. — Решил, что ты должен знать. Последнее явно сказано с ехидством и толикой стёба, на что Джереми цокает. — Засранец, - заключает Нокс и тянет Жана обратно. За какие-то несколько секунд его тело успело изголодаться по чужому теплу. Моро с радостью выполняет немую просьбу, но перед этим срывает с него толстовку и заключает в капкан из собственных рук. Его губы перемещаются на шею, слегка покусывая и Джереми стонет громче. Жан пальцами считает все его позвонки, ненадолго задерживаясь на талии. Потом целует под челюстью, доходит до кадыка и Нокс вскрикивает. Запоздало понимает, что в общежитии они не одни и закусывает палец. Впрочем, ненадолго, потому как Моро забирает его руку, устанавливает зрительный контакт и целует костяшки пальцев. Джереми задыхается. Жан подаётся вперёд, закусывает его мочку и шепчет прямо на ухо, посылая табун мурашек по спине Нокса: — Я хочу слышать тебя. Джереми повинуется, когда поцелуи возвращаются на воротниковую зону. Моро целует ключицы, ярёмную впадину, плечи. Нокс сипит, стонет и едва может дышать. Из лёгких выкачали весь воздух. Он цепляется за предплечья Жана, гладит и хватает, абсолютно уверенный, что завтра останутся синяки. Но Жан не против. Одобрительно мычит, руками спускаясь ещё ниже, пока они не оказываются на ягодицах. Моро ощутимо сжимает и Джереми подбрасывает вверх. Следующее прикосновение уже на ширинке. Нокс скоро задохнётся. Жан поглаживает уже давно вставший член и шёпотом спрашивает: — Могу я? Джереми нужно несколько секунд, минут, столетий, чтобы понять, что от него хотят. — Конечно можешь, мать твою. Ты ещё спрашиваешь? Жан смеётся. Звук расстегивающейся ширинки становится тумблером. Джереми окончательно слетает с катушек. Ему резко начинает казаться, что молния на джинсах движется слишком медленно, как в специальной съёмке. Но когда Джереми чувствует первое касание там, он забывает всё, о чём только что думал. Жан прислоняется своим лбом к его и улыбается. Целует в нос, скулу, кончик губ и веко. Достаёт эрегированный орган из белья, гладит головку. Не сильно, не мягко. В самый, мать его, раз. Размеренно и плавно двигает рукой. Джереми срывается и запутывается в  череде собственных стонов. Руки дрожат и просто ходят ходуном. Моро кладёт одну руку за спину Нокса, двигая ближе, хоть и кажется, что дальше уже некуда. Движения становятся более резкими и хаотичными. Джереми откидывает голову, подставляя изрядно помеченную шею, чем Жан спешит воспользоваться. Нокс теряется в ощущениях и пространстве. Он чувствует крепкую руку на своём члене, вес чужого тела и ему впервые достаточно. Джереми шепчет как в бреду "люблю тебя, я люблю тебя, Жан, я так сильно тебя люблю". Моро улыбается, с удовольствием отвечает ему и двигает рукой ещё быстрее. Джереми чувствует, что близок к своему пределу. Он сильнее цепляется за волосы Жана и кончает с громким криком. Кажется, он оглох. Перед глазами всё - единое белое полотно, в ушах жутко звенит. Он слышит чей-то шёпот на грани сознания и нехотя возвращается. — Джер, хей. Всё в порядке? - Жан крепко держит его, не давая упасть. — Конечно же я в порядке. Я люблю тебя, - Джереми находит в себе последние силы на эти слова. — И я люблю тебя. Пойдём, отмоем тебя и спать. Уже позже, лёжа в кровати, сплетаясь в единый клубок конечностей, Джереми поцелует своего возлюбленного в лоб и счастливо улыбнётся перед тем, как заснуть. Ему приснятся звёзды.