как карта ляжет

      Позвал, блин, «повидаться, ну чего ты, ну хен, ну столько времени уже не виделись из-за учебы». И чего в итоге? Хосок только вздыхает тяжело, поджав губы и прижав ноги к груди, пока сидит на диване рядом с тем, кого не видел почти месяц из-за треклятой сессии. Косится грустно на телефон в чужих руках и вздыхает еще тяжелее, но знает, что внимания так и не дождется.       Потому что у Чимина «расклад новый вышел, хен, я только гляну быстренько, ну честно!», а Хосоку только и остается, что уныло прихлебывать чай. Спасибо хоть за него на добром слове, в самом деле.       — Сегодня мы с вами будем выяснять, что ждет знаков на грядущей неделе… — слышит Хосок на периферии и закатывает глаза, но видит это только чашка в руках, Чимину все еще немного фиолетово на внешний мир — только руки («Боже, она никого еще не убила такими когтями?», проносится мимолетом у Хосока в голове, когда он косится на экран) какой-то девушки и красивые карты, которые она этими руками собирается разложить и огласить «волю судьбы» всем смотрящим.       Хосок познакомился с Пак Чимином еще аж на первом курсе, даже не так, немножко раньше: стояли вместе в душном коридоре приемной комиссии, зацепились языками на почве «О, ты на танцевальное? Я просто тоже» — вот так-то, кто-то из них мог запросто занять место другого, так что в этом душном коридорчике они фактически были конкурентами. Но они проболтали добрых сорок минут, успели перехватить легкий перекус и поволноваться друг за дружку, а потом Хосок вполне искренне пожелал Чимину удачи, когда подошла его очередь и дверь в кабинет приглашающе распахнулась — сострадание уступило соперничеству, да и Чимин со своей мягкой улыбкой и сияющими глазами Хосоку в душу запал.       Конкурс на бюджет был правда большой, но поступили-таки оба — даже распили потом по этому поводу одну бутылку вина на двоих, потому что, благо, успели обменяться контактами, подпирая стенки коридора. Там глядишь начались танцклассы, лекции и практики, они даже скооперировались на дуэт для показательных и засветились перед руководством — все, как по маслу. Потом общие занятия и практики до поздней ночи переросли в ночевки у Чимина, потому что он сам пусанский мальчик вообще-то, а потому их сеульский университет выделил ему комнатушку в общаге прямо на кампусе — «да не парься, пошли, я тебе на диване постелю, это все лучше, чем ты попрешься на другой конец города в ночи». Пару ночей Хосок честно спал на диване, а потом Чимин к нему сам приполз, заспанный весь, со следом подушки на щеке и еле разлепленными глазами, и схватил в охапку на свою полуторку, сонно пробормотав в шею Хосоку что-то про неудобный диван и надоевшее одиночество.       Так Пак Чимин еще глубже проваливался в душу одному Чон Хосоку, прописался уже там, въезжай — живи, что называется, а сам Хосок по поводу неожиданного жильца становился и счастливей до звездочек перед глазами, и несчастней, что аж в этой самой душе рядышком с безвозвратно провалившимся в нее Пак Чимином теперь поселилась когтистая кошка хосоковой нерешительности.       Чон Хосок Пак Чимина потерять ну никак не может, и дело, наверное, все-таки не только в его полуторке.       А их прекрасная дружба длиной в два с половиной года уже почти не может оборваться на глупых хосоковых чувствах, которые с месяцами, конечно, разгораются все пуще, и грустно немного становится, что на это Хосок никак повлиять не может. Плавали, знаем, все уже попробовали — киса в душе только шипела и царапалась, а потом мирно садилась у ног тамошнего Пак Чимина и мурчала, не подпуская на расстояние выстрела всякие там глупые хосоковы раздумья о выселении прижившегося квартиранта.       А тут и нечего думать уже, в самом деле — Хосок Пак Чимина ни из своей души, ни из своей головы, ни из своего сердца, господи прости, выселить уже не сможет. Не в его компетенции, да и охранница у него, мама не горюй.       А там ведь вместе с Чимином трепетно хранятся и оберегаются как минимум все их совместные вылазки в кино, потому что Чимин чертов фанатик помещений без света, кажется, где они хрустели попкорном, дешевыми чипсами и запивали одной колой на двоих — Хосоку губы жгли эти глупые «непрямые поцелуи», Чимину же губы жгли пузырьки газировки, потому что он кусает свои эти (невозможные) губы постоянно, а они обветриваются и все в трещинках каждую осень и зиму. Иногда Хосок печалится из-за этого больше самого Чимина, но ему никогда в этом не признается, конечно же.       Чаще Хосок думает только о том, что его любви к гигиеническим помадкам, которые у Хосока распиханы по всем рюкзакам и которыми он постоянно мажется из привычки, хватило бы на них обоих. Так, глядишь, у Чимина бы все заживало быстрее.       Чимин, сколько бы Хосок ему ни предлагал, ни яблочной, ни клубничной, ни арбузной помадкой так и не воспользовался.       Так что, для здоровья определенно не хватает исключительно поцелуев, и после этого вывода Хосок обычно начинает грустить.       — Чего звезды обещают? — с деланной незаинтересованностью спрашивает Хосок, когда из динамика перестает доноситься голос девушки.       Чимин со вздохом блокирует телефон и подбирается ближе к Хосоку, укладываясь головой прямо ему на бедра. Хосок с этой его привычкой не может смириться вот уже который месяц, и потому все равно сглатывает нервно, когда смотрит Чимину в глаза сверху вниз. Хочется и волосы взъерошить, запутать пальцы в светлых волнах, и провести по щеке, к носу, чтобы по-глупому нажать на кончик.       Хосок успешно держит себя в руках и эти самые руки не распускает.       — Это не звезды, это расклад карт, я сам все решил, — объясняет Чимин по-умному, держа указательный палец у своего виска, и Хосок кивает понятливо, чтобы перефразировать:       — Ну, и чего ты там себе нагадал? — и смеется, потому что Чимин шутливо хватает его за живот и пыхтит.       Хосок был увлечен вопросами своего нелегкого безнадежно влюбленного бытия и пытался найти на них ответы на дне чашки с кружащими чайными листочкам, и потому в прогноз не вслушивался.       — Ну, там десятка кубков была… — Хосоку это решительно ничего не дает, и поэтому Чимин, вздохнув, продолжает: — Это про то, что за мной кто-то наблюдает, — загадочно начинает Чимин, — смотрит там, присматривается ко мне. Типа, влюблен, — припечатывает одним словом, и если у Хосока уже на этом моменте «нелегкое бытие» маленько екнуло не в ту сторону, так после этого вообще опасно накренилось над пропастью, потому что: — и возможно признается в конце этой недели в чувствах, представляешь?       В конце недели одному Пак Чимину, так, на секундочку, стукнет двадцать один. И этот Пак Чимин, конечно же, собирается устраивать «небольшой междусобойчик», как он это сам назвал. На деле же — попойка человек на двадцать точно, потому что Чимин, он общительный до ужаса, и его другом стать ну очень просто.       — А представляешь, если… Если это кто-то из хенов с вокального? — Хосок видит, как чужие щеки заливает румянец и как Чимин, натянув свитер до кончиков пальцев, складывает руки на груди. — Как раз конец недели, Хосок-и, а я же их позвал!       И смотрит, блестя глазами, абсолютно счастливо улыбается своими (невозможными) губами. И Хосок смотрит тоже, да, все еще сверху вниз.       И чувствует, как все-таки летит в пропасть вместе со своим «бытием». Все еще нелегким, все еще влюбленным.       Грустно, но Хосок Чимину улыбается, а кошка внутри уже вспушила свой хвост и приготовила когти.

***

      Веселее становится пятничным вечером.       Кому как, конечно.       Хосок болтает пивом на дне стакана и мониторит снующих туда-сюда людей — все в целом знакомые и не очень, некоторые здороваются кивком и широко улыбаются, когда все-таки подходят, чтобы переброситься парой фраз. Хосок некоторым отвечает тем же — так, уже успел поболтать с парочкой с композиторского и выпить за успешную сессию — лучше поздно, чем никогда, да? Встретился с бойким Джисоном — софакультетник, но на курс младше, иногда видятся, даже танцевали в одной группе для проекта пару месяцев назад. Познакомился с его парнем — немного робким Минхо, который на фоне Джисона потише, искренне поздравил с уже тремя месяцами отношений, потому что ребята правда хорошие, да и смотрятся вместе классно. Про себя понадеялся, чтоб все у них и дальше было хорошо, когда Джисон уже утащил Минхо за собой куда-то в толпу, и продолжил лениво пить пиво, следя за танцующими. Хосоку нравится, что все пока идет так, как идет — без лишнего напряга и происшествий, только пиво потеплевшее не нравится, но это решаемо — он самолично в холодильник убрал один ящик, так что стоит только метнуться на кухню, и все снова станет прекрасно.       Быть втянутым в сомнительные активности сегодня не хочется: хочется только пить в уголке и тихонько вариться в своей легкой гложущей тоске, которая особенно захлестнула, когда Хосок смотрел на Джисона с его Минхо — немного пьяных и счастливых до ужаса, в каждом взгляде и улыбке. Это немного ванильно-банально, это немного тупо, это немного клише, но Хосок всю жизнь знал и не раз убеждался в том, что когда друг друга любят, это правда заметно и чувствуется во всем. Аурой вокруг вьется.       Интересно, а Хосок тоже издалека светится, когда рядом с Чимином стоит? Потому что те же, блин, Джисон с Минхо светились, а у них — только-только три месяца стукнуло.       Хосок же в Чимине растворен уже два с половиной года.       Хосок одним глотком допивает остатки пива. За любовь, конечно же.       Чимин не любит, когда его гости грустят, особенно — когда грустит Хосок, а он Чимина расстраивать не хочет, тем более в его двадцать первый день рождения. Потому Хосок, достав из холодильника новую бутылку пива, с секунду думает и все-таки избавляется от стакана, делая глоток прямо из горла. Потом невольно поддерживает чей-то внезапный тост, сказанный прямо посреди кухни, смеется за компанию после того, как этот кто-то расплескивает свое пиво по Сокджину — он по случаю тоста пристроился сбоку этого счастливца, а потом наконец узнает имя этого «кого-то», потому что Сокджин в ответ орет неистовое «Со Чанбин, блять, объяснись!». Так Хосок фоново поддерживает вечериночное веселье и дает себе гарантию, что в один момент не будет пойман Чимином в каком-нибудь уголке подтапливающим свою меланхолию.       — Как жизнь молодая? — Хосок, перебравшийся обратно в просторную гостиную, пропустил момент, когда к нему успел подплыть уже изрядно накидавшийся Тэхен с заискивающей улыбкой. Хосок подбирает ноги под себя, и Тэхен плюхается на диван рядом. — Чего грустим?       — Не грустим, а пьем, — и чокает свою бутылку с его в подтверждение. Делает глоток — холодное пиво как будто даже веселее идет по горлу, и только после этого проговаривает тост: — Это было за здоровье Чимина, например. Что сам предложишь? — и смотрит на Тэхена, натыкаясь на его захмелевший, но чертовски внимательный взгляд.       — За твое счастье в личной жизни, — говорит он с явным намеком и играет бровями.       Хосок хочет плюнуть ему в лицо, но смиренно глотает, даже давит из себя ухмылку, когда Тэхен ему подмигивает, осушив свое пиво, поднимается на ноги и, покачиваясь, уходит куда-то в темноту вдоль по коридору. Тусят они, естественно не в крошечной комнате Чимина в общаге — эта квартира вроде кого-то из его друзей, Хосок особо в подробности не вдавался. Адрес кинули и на том спасибо.       Хосок поджимает губы и пожимает плечами Тэхену вслед — что же, не больно-то и хотелось. Тэхену очевидно не до душевных разговоров — он пришел одним из последних на данный момент и сейчас проходит через типичные начальные стадии пьянки, так что с перетираниями за личную жизнь к нему можно будет пристать часа через два. Тэхен такое любит, особенно когда наклюкается до кондиции, да и, справедливости ради, слушает внимательно, сострадает искренне и иногда дает довольно мудрые советы.       Тэхен из коридора предсказуемо больше не возвращается — видимо, перехватили по пути и утащили в места поинтереснее. За стенкой шумит музыка и слышатся громкие голоса и смех. Хосок думает, что Чимин наверняка где-то там же, в центре кутежа и всеобщего внимания — в конце концов, это его день, ему положено. Быть маленькой звездочкой и сиять без устали всем своим друзьям.       Хосок так-то тоже друг, причем даже ближе, чем большинство — в конце концов, на чиминовой полуторке в общаге Хосок спал точно единственный, а бойфрендов у Чимина как-то не водится, да и девушек, в целом, тоже. Чимин свои похождения в целом не освещает, Хосок же лишних вопросов не задает, потому что внезапные новости о чужой второй половинке точно добьют его несчастное сердце.       Хотя, думается Хосоку, с их убойным учебным графиком, личная жизнь может быть только с танцами. Хосоку же в нем, в графике, «из личного» времени хватает исключительно на молчаливое засыхание по Пак Чимину и сеансы самокопания по ночам, но это реже.       … За прошедшие почти два часа на самом деле мало что изменилось — все как пили, так и продолжают, сам Хосок, растягивающий все ту же бутылку пива, успел стать свидетелем немногого: кто-то успел проблеваться, Хосок случайно услышал это, потому что болтал с Хенджином с дизайнерского в коридоре в тот момент. Сокджин все-таки отомстил тому Со Чанбину за испорченную толстовку, потому что отстирать ее в раковине так и не получилось, и мазнул ему соусом для пиццы по рубашке — об этом Хосок узнал с рассказа Джисона, пока наблюдал, как эти двое, собственно, застирывались в раковине: Чанбин — с надеждой, Сокджин — повторно; от безнадеги.       Приехали Намджун, Чонгук и Югем, притащив с собой еще ящик пива и несколько бутылок чего-то крепкого, чего именно, Хосок даже узнать не успел, потому что пакет с этими бутылками быстренько передали по рукам в самую дальнюю комнату — туда, кстати, Хосок за весь вечер даже сунуться не рискнул, потому что блюющий пацанчик был, кажется, прямиком оттуда.       Поговорили с Намджуном и Юнги, выпили за встречу и за Чимина, конечно же, который все это время порхал между компаниями друзей и везде, кажется, успел принять поздравления и тосты за свое здоровье, а также осведомиться о количестве еды и алкоголя — в общем, радушный хозяин. До них он тоже долетел и задержался дольше, чем у всех остальных, повисел на Намджуне и не рискнул повисеть на Юнги, вместо этого полностью переключившись на Хосока всеми своими конечностями. А Хосок и не был против, в самом деле — легкое опьянение раззадорило на объятия больше, чем обычно, и потому он самозабвенно держал его за талию и дышал, кажется, через раз, потому что Чимин уткнулся носом ему в шею, щекоча ее горячим дыханием и не испытывая никаких неудобств. Потом именинника позвали в ту самую «тайную комнату» в конце коридора, а кто такой Чимин, чтобы отказывать своим гостям, и потому Хосок, нехотя выпустив его из объятий, посоветовал быть осторожнее и лишних тостов не принимать — кто знает, чего они там мешают. Чимин ему кивнул, потрепав за щеку с ласковым «как всегда заботливый Хосокки, как я тебя люблю» под гогот хенов, а Хосок зарделся до кончиков ушей и поспешил ретироваться.       Чтобы в коридоре встретить нескольких чуть припозднившихся гостей, поздороваться с которыми высыпала еще пара человек.       Им Джебом, Пак Джинен и Чхве Ёнджэ.       Их хены с вокального, мать его, отделения.       Хосок увидел, что Чимин до комнаты, куда его настойчиво звали еще три минуты назад, так и не дошел, свернув прямиком в чужие объятия и в «с днем рождения, Чимин-и!», сказанное тремя голосами в раз. Вон, тортик уже принял, и очередной звенящий пакетик, помогает новоприбывшим освоиться в чужой квартире.       Хосок молчаливо кивает хенам в приветствии и направляется прямиком в дальнюю комнату. Они там все наверняка уже в драбадан, так что Хосок надеется, что сможет прокатить за Чимина. И пофиг, что выкрасился в красный неделю назад, а Чимин ходит блондином уже как минимум год.       … В двадцать три сорок Тэхен снова подплывает к Хосоку, уже на другом диване и без бутылки, но с заговорщицкой улыбкой, и это пугает больше. Хосок фокусируется на его лице и расплывчато улыбается в ответ — голове так легко и приятно, что хочется улыбаться всем, а не только пьяной роже Ким Тэхена под боком.       А вообще, то, что Тэхена из коридора завернули прямиком сюда, стало неудивительно. Хосок свистнул ему, когда ворвался в эту душную комнатушку, куда набилось еще человек восемь помимо него, а тот только салютнул пластиковым стаканом, очевидно, с какой-то намешанной мутью. Хосоку всучили точно такой же буквально через мгновение, не успел он оглянуться на других присутствующих. Негромко играла какая-то музыка, была притащена коробка с разномастной пиццей — видимо, кто-то просто сгреб из всех остальных по кусочку, валялись пустые бутылки из-под алкоголя, кто-то играл в карты.       Хосок не знает, где осталось его недопитое пиво.       Хосок не знает, зачем сделал глоток из всученного стакана.       Хосок не знает, зачем в итоге остался и присоединился к следующему карточному раунду.       Хосок не знает буквально никого из этой комнаты, кроме Тэхена, но поддерживает коллективный гогот и тост за именинника, который до них так и не дошел, вообще-то.       — Угощайся, — парень, который, кажется представлялся Феликсом, тянет ему кусок пиццы через двоих сидящих между ними. Тэхен, который только-только собирался начать говорить, удрученно вздыхает, потому что пьяный Хосок мгновенно отвлекается и тянется к предложенной еде с кучей благодарностей в сторону возможного Феликса.       Хосок, кажется, хочет знать, Феликс все-таки это был или кто другой, но Тэхен дергает его обратно к себе на диван и прилипает к уху мокрым шепотом, наконец заслужив его внимание. Хосок пьяный, поэтому не смущается ни на йоту чужих губ возле уха, и вслушивается изо всех сил:       — Феликса ты потом успеешь поблагодарить, ну хен, уже без двадцати, времени мало, — Тэхен тычет пальцем в сторону настенных часов, но у Хосока все еще голова легкая-легкая, и в глазах маленько двоится, поэтому он верит ему на слово.       — И что ты хочешь этим сказать? — моргает он на него осоловело, не вдупляя логической цепочки. У него в руке завис кусок все еще не откусанной пиццы.       — Чимин-хену через двадцать минут двадцать один, — терпеливо объясняет Тэхен, который, наверное, из всей этой шайки самый протрезвившийся. Он кусает пиццу Хосока, и тот разочарованно дует губы.       — Эй, мне же ее… — не договаривает, потому что Тэхен, быстренько прожевав первый укус, уже тянется было за следующим, но Хосок наконец проявляет упорство. — Ну-ка, блять, — и сам принимается жевать, отпихнув обнаглевшего Тэхена подальше.       Возможно, именно Феликс гыкает с другого конца дивана в этот момент, но это неточно.       — Не время есть, Хосок-а, — тянет Тэхен и нетерпеливо дергает его за руку.       — Я, вообще-то, твой хен, — бубнит Хосок с пиццей во рту на перевес, снова прерывая Тэхена.       — Ну хен и хен, че бубнить-то, — парирует он и снова принимается его тормошить: — У Чимин-хена день рождения, ну как ты не понимаешь!       Тэхен, кажется, слишком громко пытался вразумить Хосока, потому что в итоге оживляется вся комнатушка — даже один парень, забивший себе кровать еще в самом начале, сонно переворачивается на другой бок и всхрапывает громче.       — Уже? — суетится кто-то и чуть не роняет бутылку, пока встает с места.       — Надо это, ну, идти поздравлять? — Тэхен узнает голос — надо же, это Ян Чонин, миленький первокурсник, как он очутился в этой комнатушке попойников, вопрос конечно открытый, но Тэхен подумает или, возможно, спросит об этом позже.       — Да уж, надо бы, надо бы…       — Ну, на кухню наверное надо сходить сначала? — этот голос Тэхен уже не узнаёт и на владельца посмотреть не успевает, потому что Хосок, доевший наконец свою пиццу, наваливается на него всем телом и что-то лопочет в шею.       — Я видел торт в холодильнике, да…       — А у кого-то день рождения, что ли? — раздается недоуменное практически над ухом у Тэхена. Он даже отвлекается от Хосока, спихнув его на диван, и оборачивается.       Феликс чешет затылок и совершенно невинно хлопает ресницами, не решаясь задать вопрос снова. Тэхен усмехается и внезапно ловит себя на мысли, что у этого, блин, Феликса чертовски милые веснушки.       … Без пяти минут двенадцать вся комнатушка попойников (только храпящего будить, конечно, не стали) стройненьким рядком стоит на кухне. Руководит процессом Тэхен — самая большая его ответственность, естественно, Чон Хосок, которого он успел умыть холодной водой в чудом свободной ванной комнате, и до кухни хен дошел уже не опираясь на его плечо. Остальные вроде справляются, стойко ждут появление именинника и воруют сушки из миски на кухонном столе.       — Идет, идет! — шипит Югем, которого негласно поставили на стрем, и в эту же секунду Чонгук шарашит по выключателю.       У Хосока чуть-чуть кружится голова от таких световых приколов, и он приваливается задницей к одной из кухонных тумб для равновесия.       Появление Чимина на пороге приводит Хосока в чувства гораздо эффективнее, чем холодное умывание, что он аж обратно отлипает от тумбы и вливается во всеобщий галдеж — Намджун, по ранее данному поручению от Тэхена, снимает видео, кто-то фотографирует, Джисон висит на Минхо и громче всех завывает поздравительную песенку. Хосок успевает секундно ему, Минхо, то есть, посочувствовать, прежде чем тоже начинает петь и хлопать в ладоши, пусть шум и немного неприятной пульсацией отдается в висках.       Чимин задувает свечки на праздничном торте, который все это время держал Ёнджэ-хен, и Хосок, уже почти протрезвевший, все равно на мгновение замирает своим глупым сердцем, когда видит, как у Чимина в глазах красиво отражаются огоньки некоторых оставшихся свечек, а потом, когда все свечи наконец затухают под общее улюлюканье и Чонгук снова шарашит по выключателю, Хосок видит уже то, как Чимин смотрит на Ёнджэ-хена во все свои чудесные глаза.       И как чертовски смущенно он улыбается, потому что, Хосок увидел, хен смотрит на него в ответ.       Кошка внутри даже когтей не выпускает, а, кажется, завывает по-собачьи.       … К половине четвертого пить уже было давно нечего, и потому Хосок, уже точно трезвый и немного злой по этому поводу, сидит жопой ровно на кафельном полу балкона в гордом одиночестве и гордо мерзнет. Квартира почти опустела — ночевать остались далеко немногие, даже Тэхен, и тот, сука, уехал, прихватив с собой Феликса — Хосок-таки познакомился с ним по-нормальному на рубеже часа и двух ночи, когда они выдули на двоих остатки водки, прямо перед тем, как его под белы рученьки увел Тэхен. А Хосок, вообще-то, все еще надеялся на разговорчик-другой по душам, но и тут его ждало разочарование — и разморенного Феликса утащили, которому вполне можно было уже хотя бы поныть, и Тэхен в итоге свалил, которого можно было раскрутить на парочку жизненных мудростей. Хосок после этого как раз забился на балконе и принялся раскидывать мозгами другие варианты «жилеток» — Юнги уже спал, Сокджин тоже уехал, Намджун почти не пил. Грустно все, короче. Даже Чонгука, блин, и то не было — он поехал развозить кого-то по домам и тоже вряд ли уже вернется.       — Чего один тут торчишь? — Хосок чуть не растягивается по балкону от испуга, потому что за своими безрадостными размышлениями проморгал появление Чимина на пороге. Он возвышается над ним небольшим зеленым холмиком, потому что замотан в плед такого цвета по самые уши. — Случилось чего? — у него голос чуть хрипит, и Хосок наконец вдыхает, отойдя от шока.       Чимин пихает его ногой, и он сдвигается по стеночке в сторону, чтобы Чимин уселся рядом, сложив ноги по-турецки.       — Да мне не спится просто, — врет Хосок, не смотря на друга рядом с собой, и нервно ковыряет заусенец на большом пальце.       — Не ври, — Хосок все-таки поднимает голову, чтобы возразить, но сталкивается с внимательным прищуром Чимина и глотает все ненужные оправдания.       Хосок бы рад признаться, во всем, что его тоска заела, всего обглодала до костей, и ничего он с ней поделать не может, ровно как со своим подбитым сердцем, которое все равно екает сейчас, глупое, когда Хосок смотрит на Чимина рядышком — такого домашнего, без макияжа и прически, в плед, блин, замотанного, что будто крошечный. Хосоку бы его обнять, уткнуться в макушку светловолосой головы, и наконец почувствовать спокойствие, но нет. Хосок сжимает кулаки и поджимает губы.       Замалчивает, как и всегда.       — А ты чего бродишь, кстати? — Хосок намеренно переводит тему разговора. Чимин вздыхает и приваливается к его боку. — Все спят уже триста раз.       — Ну, потому что мой лучший друг в одиночестве грустит на балконе по непонятным мне причинам? — Чимин будто разъясняется перед маленьким ребенком.       Хосока как без ножа режет это «лучший друг» из его уст и забота, которой Чимин постоянно хочет его окружить, иногда жертвуя чем-то, лишь бы Хосоку было комфортно. Хосок поворачивает к нему голову и находит его улыбающимся уже у себя поверх плеча. Чимин тычет в его в бок, чтобы он отлип от стены, и накрывает их обоих пледом.       Они сидят так довольно долго — Хосок наблюдает за соседними окнами, в которых ничего не происходит, а Чимин, кажется, успел задремать, как вдруг Хосок кое-что вспоминает.       — Чимин-а, — тормошит он его за коленку, и тот сонно причмокивает где-то у его шеи, прежде чем прийти в себя.       — Ну чего? — недовольно бурчит он и трет глаза, пока Хосок торопливо выбирается из пледа.       — У тебя же, блин, день рождения, — вернувшись из коридора, он плюхается обратно перед ничего не понимающим Пак Чимином и вручает ему небольшой подарочный пакет ярко-оранжевого цвета. — Поздравляю тебя, Чиминни, — тепло говорит он и позволяет себе мягко потрепать его по волосам.       У Чимина загораются глаза и розовеют щеки от предвкушения, и уже это становится лучшей реакцией для Хосока.       А потом на него набрасываются с медвежьим объятиями, роняя лопатками на все тот же кафельный пол, который мягче, вообще-то, не стал, но не больно совсем, потому что сверху Чимин на него сияет широкой яркой улыбкой и восторженно пищит.       — Ты… Как ты узнал?.. — неверяще спрашивает он, когда полностью распаковывает свой подарок — колоду коллекционных карт таро, с золотым тиснением и акварельными иллюстрациями. Хосок за ними весь Сеул оббегал, но нашел-таки, только ради этих счастливых глаз и зардевшихся от волнения щек.       — Это же было очевидно, — усмехнувшись, отвечает Хосок. — А потом я просто выбрал самые красивые, нашел и купил, — просто объясняет он.       — Хосок-а, — тянет он благоговейным шепотом, все еще глядя на него во все глаза с нескрываемым обожанием. — Спасибо тебе большое, ты как всегда лучший, — и Хосок позволяет утянуть себя в объятие.       Чимин принимается рассматривать карты, вытягивая их одну за другой, тасует их и раскладывает, как будто делает настоящий расклад, который раньше только смотрел на видео. Хосок наблюдает за его пальцами, аккуратно перебирающими карты, смотрит на его сосредоточенное лицо, как вдруг он ему предлагает:       — Хосокки, а давай я тебе расклад сделаю? — сам Хосок только фыркает, закатывая глаза, а Чимин подается вперед и хватает его за коленку, принимаясь с жаром доказывать: — Нет, я серьезно, это прикольно, да и я на почве всяких роликов заинтересовался и пошел изучать значения карт, так что ты не думай, я шарю… — и замолкает, когда Хосок кладет свою ладонь поверх его. — Тем более, ну, у меня тот расклад так и не сбылся, может, тебе повезет больше? — робко договаривает он, чувствуя, как теплеют вдруг щеки.       — Почему не сбылся? — спрашивает Хосок нарочито спокойно, а у самого внутри все беснуется.       — Да так… — Чимин отводит взгляд, все же принимаясь тасовать карты, хоть Хосок и не соглашался пока. — Не парься короче, — отмахивается, хмурясь.       — Чиминни? — все же тихо зовет Хосок и берет его за руку.       И, как он рассчитывал, это срабатывает, как пусковой крючок.       — Те хены, блин, как приехали, так и уехали, — Чимин застывает с картами на ладонях. — А Ёнджэ-хен тогда просто с краю стоял, когда торт оформляли, и вот ему случайно и всучили, а он не отказался. Это мне уже Джисон потом рассказал, — объясняет Чимин.       «Да уж, Джисон, кажется, был в курсе всего», — думает Хосок мимолетно.       — А остальные… — Чимин вздыхает, и Хосоку больно из-за его удрученного тона, но внутри взамен расцветает что-то иррационально приятное и греющее. На чужом несчастье своего счастья, конечно, не построишь, но надежда умирает последней: — Остальные просто поздравили тогда в дверях и практически сразу свалили, поели да выпили только. Ёнджэ-хен остался, да и то, сразу после торта тоже ушел. Ну, как-то так, в общем, — поднимает глаза на Хосока, а тот немедля тянется его обнять, потому что у него чуть ли не слезы в глазах стоят. — Вот тебе и десятка кубков, блин.       Хосок чувствует, как он смеется ему в плечо, и у него внутри все успокаивается.       — Ну ладно, — Чимин отстраняется и ерошит себе волосы, глубоко вздыхая. — К черту, у меня день рождения, все, никакой грусти. Я вообще спросить хотел кое-что, — начинает он неловко и снова принимается перебирать карты.       Хосок как успокоился, так и заново напрягся, что даже кончики волос, кажется, в ступоре теперь. В ответ получается только промычать что-то невнятное, но Чимину стало достаточно и этого:       — А ты чего напился-то? Вроде же говорил, что на пиве будешь весь вечер, а потом я тебя с каким-то парнем на полу под вешалкой нашел. Тэхен его потом куда-то увел, и больше я их не видел.       Хосоку… стыдно. Очень. До кончиков волос прям, да, благо, они у него красные, и потому не видно будет, насколько он покраснел от захлестнувшего стыда. Чимин хихикает, но терпеливо ждет объяснений.       — Да я… — Хосок трет затылок в тщетной попытке придумать оправдание. — Ну вот так вот? Просто… захотелось? — ляпает, а Чимин наконец хохочет в голос.       Дверь на балкон открыта, и из комнаты слышится чье-то недовольное копошение.       — Врунишка, — воркует Чимин уже тише, а Хосок обиженно дует губы. Опять провалился. Перед Пак Чимином невозможно врать. — Ладно, потом расскажешь, если захочешь, теперь расклад, — возвращается к отложенной колоде и протягивает Хосоку веер из карт, — выбирай любую.       Хосок пялится на красивые карточные рубашки и бездумно тянет первую попавшуюся. Чимин как-то говорил, что в этом, фактически, и весь прикол таро — ты не задумываешься над выбором, позволяя все решить своей интуиции, а не разуму.       Чимин переворачивает выбранную другом карту и удивленно ахает, смотря на Хосока во все глаза.       Хосок же ржет только, стараясь не скатиться до откровенной истерики, когда видит, что написано красивым золотым тиснением внизу карты.       — Что ж, десятка кубков, да? — тянет он сквозь смех.       Чимин бросает карту в сторону и поджимает губы.       — Да чтоб ее, — и вспыхивает щеками, когда Хосок вдруг подсаживается ближе, почти впритык, так, что коленки касаются.       — Мне тоже обещают любовь и скорое признание в чувствах, я правильно понимаю? — спрашивает он тихо, пока внутри идет по швам одна галактика, потому что Чимин напротив, близкий совсем и такой родной, все еще краснеет щеками, но не отсаживается и взгляда не отводит.       — Ага, оно самое, — сдавленно соглашается. — Типа, влюблен в тебя кто-то, и все такое.       — Вон оно что.       — Ага.       — И кто же этот несчастный, интересно.       — Не знаю, не знаю.       Хосок замолкает, склонив голову вбок и легко улыбаясь. Чимин смотрит ему куда-то за спину, теребя в ладонях свой зеленый плед.       Наверное, из Хосока все-таки та водка, попиленная с Феликсом в ночи, так и не выветрилась, хотя сейчас уже наверняка около пяти утра.       Хотя, думается Хосоку, рядом с Пак Чимином у него всегда как будто сладкий бред в голове, не сравнимый ни с каким опьянением, особенно когда он так близко.       Особенно когда позволяет себя неловко поцеловать, да даже не так, а просто коснуться губами губ, и краснеет до кончиков ушей, когда уже сам подается вперед и, зажмурив глаза, кладет горячие влажные ладони Хосоку на щеки, чтобы потом прильнуть и поцеловать по-настоящему. Совсем наивно, трепетно даже как-то, и Хосоку это щемит грудь, где вся любовь к этому одному Пак Чимину была заботливо взращена, а сейчас наконец расцветает нежными цветами.       Хосок с его кошкой в душе, которая мурлычет сейчас безудержно, почти готов поверить в судьбу.       Из комнаты же тем временем сначала раздается бурчащее «ну наконец-то», а следом — раскатистый храп.