Take me in your arms

Заброшенная закусочная в одном из закоулков Икебукуро. Санзу перекатывается с пятки на носок, нервно одергивает галстук, мечется по углам, словно гончая в ожидании команды «гулять». Миссия по отлову идиотов, укравших какие-то важные для группировки документы, затянувшаяся на три дня, наконец закончилась. -Что, уже не терпится закинуться? - спрашивает Хайтани старший, поглядывая насмешливо на Харучие. Риндо, переглянувшись с братом, хмыкает, Такеоми рядом закатывает глаза. Только Коко смотрит на него понимающе, сложив руки крест на крест на груди. Незаметно приподнимает большой палец, улыбается уголком рта. Только он знает, что Харучие принимал наркотики лишь раз в жизни (на самое первое убийство было не так-то просто решиться), и давно перешел с них на кое-что посильней. И к этому кое-чему сейчас так стремится-рвется. Коко почти неслышно говорит «Иди», отвлекая на себя внимание Хайтани и Такеоми. Харучие воспользовавшись моментом, вылетает наружу вихрем, попрощавшись хлопком дверного полотна о хлипкий косяк. На пути домой несколько раз меняет машины. Неопытных преследователей это собьёт с пути, а опытные не удивятся, что второй в самой опасной группировке Японии предпочитает, чтобы о его убежище не было известно никому. Сменив последний автомобиль на мотоцикл, в спешке, граничащей с безрассудством, наконец подъезжает к дому: неприметный тихий район на окраине Токио, здания далеко друг от друга - небольшие пятиэтажки с окнами во двор. Харучие залетает в квартиру, бросает ключи и катану, сует под струю холодной воды на кухне руки, перепачканные в крови. В то место, куда он сейчас идет - его маленький священный уголок, убежище от того мира, который с ним каждый день - нести с собой окровавленные ладони не хочется. Промывает каждый палец тщательно, выскабливает частички крови из под ногтей, ополаскивает запястья, методично и не торопясь. Наконец, ощутив, как от холода начинает покалывать в кончиках, выключает кран, обтирает руки уже небрежно и бежит к лоджии, выглядывающей на закрытый ухоженный дворик. Сейчас, сейчас, наконец-то, уже почти. Опускает на балкон этажом ниже пожарную лестницу, слетает по ступенькам почти кубарем, на последней оступается, жмурится, приготовившись как следует приложиться затылком о бетон…но падает прямо в подставленные руки Ясухиро, который услышал знакомый стук за окном и пошел встречать своего ночного гостя. После короткой потери координации у Харучие кружится голова, обмякает в объятиях Мучо, откидывает голову на плечо, наслаждается видом. Ясухиро, подсвеченный теплым светом из кухни, выглядит особенно хорошо. Из квартиры веет запахом готовящегося ужина, от ладоней Мучо миндальным мылом, немножко еще парфюмом - подарок Санзу. Запахи укутывают Харучие, усмиряя колотящееся сердце, заземляют. Слова «Я дома» произносит неуверенно, словно пробуя каждое по новой, перекатывая на языке. Будто спрашивает разрешения. «В душ иди, подворотнями пропах насквозь», выдыхает ему в макушку Ясухиро. Харучие тянется, мажет губами по его щеке, заходит в квартиру, раздеваясь на ходу. Собирает вещи в кучу, кидая в мешок для прачечной. Исчезает в ванной на добрых полчаса. Радио на кухне передает какую-то переливающуюся радостью мелодию. После душа настроение у Харучие под стать, ведет бедрами, отбивая пяткой ритм, выжимая в процессе полотенцем волосы. Мучо смотрит на него, облокотившись на кухонную стойку. Взглядом оглаживает. Улыбается. Он любит его любым, но таким: беззаботным пританцовывающим обалдуем, оставляющим мокрые следы на линолеуме - особенно. Потому что такое - редкость, потому что на выжженной земле души Харучие это - молодые бутоны, которые Мучо бережно охранял от чужих неосторожных рук все эти годы. Лепестки еще хрупки - то что ломалось 16 лет, столько же и чинить придется. Но чего у Ясухиро не занимать, так это упорства, с которым он заботится о Харучие. Когда укладываются спать - на часах уже три ночи, засиделись на кухне. Санзу то носился по комнате, заглядывая Мучо, возящемуся с карри у плиты, через плечо, подворовывая морковку и короткие поцелуи, то замирал, усевшись на стуле комком из натянутой на острые коленки толстовки - только розовая макушка торчит да края лазурных радужек в обрамлении словно усыпанных снежинками ресниц. После позднего ужина Мучо засыпает быстро, Санзу еще в постели какое-то время возится, ищет куда себя приткнуть, комкает под собой простынь и одеяло, всячески оттягивая момент погружения в сон. Сны он не любит - в них, почти всегда, тревога и кошмары, выглядывающие из закоулков подсознания, когда разум отпускает сдерживающие рычаги. Содержание одно и тоже: чужие руки, тянущиеся к его лицу или его собственные, до дрожи сжимающие рукоять катаны - однообразие, доводящее до тошноты. В худшие дни: мешанина конечностей, ломающих, раздирающих до мяса, но не его, а то единственное, что у него осталось. Сны, в которых Майки пальцами продирается через грудину Мучо, с безумной улыбкой ногтями выскабливая внутренности с позвоночника - самые жуткие. После них приходит озноб и выкручивающая судорогой паника. Одержимый ими Харучие, замирает глядя в одну точку и отчаянно пытаясь вдохнуть, тычется словно слепой котенок в грудную клетку Мучо, проверяя губами, руками, кожей «Жив? Правда ведь жив?». Шестое чувство подсказывает Хару - сегодня будет именно такой сон. Он всегда приходит после тяжелых миссий полных случайных жертв, так не во время ставших свидетелями деятельности Бонтен. Ощущая, как слипаются глаза после трех суток без сна, Харучие моргает часто, отгоняя от себя дрему. В мозгу скребутся непрошеные воспоминания, но лучше они, чем проклятые сны. Начало у них похожее: душное августовское лето, йокогамский порт, он и лезвие, отделяющее его от Мучо одним фатальным шагом. У его снов один конец: расстояние неумолимо сокращается и картинка окрашивается в тошнотворные оттенки алого. Чавкающий звук рвущегося мяса и хруст костей как финальный аккорд, преображающийся в издевательскую трель будильника или телефонный звонок. В реальности же он выпускает из ослабевших пальцев рукоять катаны. Шепчет «Не смогу, только не тебя». Отмахивается от внутреннего запуганного ребенка, кричащего «делай что велят, иначе будет только хуже». Прогоняет призрак Манджиро перед собой. Он наконец осознает, что давно уже не мальчишка и может за себя постоять. В конце концов, ему есть, что защищать. Мучо, смирившийся уже со своей судьбой, смотрит удивленно, переводя взгляд с упавшего меча на Харучие, прижимающего руки ко рту. Помедлив немного, подходит к нему, и спрятав в крепком кольце рук, севшим от волнения голосом выдавливает «Все хорошо». Понимание того, что его простили, ломает в Харучие последние замки, опьяняющая благодарность разливается по телу, потоком правды вырываясь изо рта. Санзу рассказывает ему все, начиная с истории своих шрамов. Давится словами, хрипами, слезами и истеричными смешками, словно они ветвями полными шипов дерут ему глотку. Гниющий коктейль из боли и травмирующих воспоминаний вываливается на холодные цементные блоки порта прямиком из его нутра. -Он думал, что я сломал игрушку эту, хотел, чтобы и я сломал то, что дороже мне больше всего. Только я не ломал. И тебя не буду. Уходи. Спрячься и не показывайся ему никогда на глаза. -Давай вместе, Хару? Сбежим и к черту все. -Не могу. Обещал себе, что буду рядом. Он ведь и себя так же воспринимает, словно вещь. И когда-нибудь доломает. Не могу на это смотреть и бросить его одного не могу. У него никого не осталось, понимаешь? Только я. Мучо тянетcя к нему, оглаживает по макушке, заправляя челку, пропускает между пальцами розовую прядь. Санзу опускает глаза на ладонь, перебирающую его волосы, боится смотреть в лицо. Вздрагивает, когда над самым ухом раздается «Ты хороший друг, Харучие». Балансируя на грани между сном и бодрствованием, Санзу замирает взглядом на руке Ясухиро, привычно уместившейся между его солнечным сплетением и 8 ребром, на синеватых бугорках вен, на предплечье, покрытом светлыми волосками. Неторопливо, стараясь не потревожить чужой сон, выцепляет пряди из своей косы, разделяет на отдельные ниточки сахарной ваты, продевает между сгибами суставов, оплетает пальцы Мучо, завязывая узелки. Останавливается на запястье, обращаясь в слух, выискивает самую важную нить - сердцебиение – хрупкую реку жизни спрятавшуюся под кожей, мышцами и костьми. Если б мог, вплел бы себя и туда чуток, да знает, что давно уже поселился там. Ясухиро не дает забыть, постоянно об этом напоминая. Где касанием, где улыбкой, иногда и просто взглядом «Ты в моем сердце. Целиком и полностью. Никто меня не заберет. Никуда от тебя не уйду».