Чистота любви

      Сибилла верила в то, что мужчины искренне, безвозмездно и просто так любить могут. Пока в руки не попала злосчастная книжка, этот кусок испачканной пошлостью современности бумаги, который подошёл бы лишь для розжига камина.       Сибилла хотела верить, что это всего лишь одно произведение, которое взлетело совершенно случайно, и что та любовь, возвышенная и боготворящая женщину, ещё есть.       Пока Сибилла не стала глотать книги одна за другой. И с каждой страницей, с каждой строчкой убеждаться, что её надежда напрасна. Мужчины любили только за тело, за невинность и за то, что женщины были их куклами.       Сибилла почувствовала омерзение. К ним, к себе, ко лжи всего мира, убеждающего, что есть в нём что-то светлое.       Общество доказывало обратное. До Мэвис.       Ах, милая Мэвис! Она была душой бела, это видно по её текстам. Каждая её книга вызывала в сердце трепет, казалось, будто вдохновение охватывает саму Сибиллу от головы до ног. Мэвис неумолимо заполняла своим существом сны — такие же светлые и невинные, наполненные лёгкостью и чистотой, отмывающей от грязи английской аристократии. И каждый раз она была безлика — светлые ли у неё волосы или карие глаза, подобна мудрым старцам или совсем юна, как сама Сибилла — мисс Элтон было неважно, она готова была бы внимать каждому её слову, если б встретила её в реальности. Но восхищение ею выказывать приходилось только наедине с собой, только в одиночестве: общество, дрянное общество порицало тех, кто был готов взлететь к её трону и лечь у её ног в восхищении.       Сибилла стала придерживаться убеждения, что чистота любви известна только женщине. Сибилла хотела бы такую любовь: не от мужчины, — о, нет, их похотливой любви было достаточно, она читалась в их глазах на каждом выезде — а от женщины, ибо, как полагала мисс Элтон, душа её заслуживала только Мэвис и что мисс Клер может её вытащить из этого болота распутства.       Но потом… Потом Сибилла пала. Утонула по своей воле, перестав цепляться за спасительные слова мисс Клер и закрыв глаза, чтобы не видеть её лицо. Больше развратных книг, отвлекающих от света Мэвис, больше покупателей тела, больше скуки и самопознания во время чтения низкопробной литературы; далее — её жених и друг его, Князь. Князь, чувства к которому поднимались изнутри, будто пламя, на котором жгли в средневековье ведьм (поднимались чувства так же снизу, как и начинающийся огонь). Сибилла не заметила, как этот жар почти из Ада затмевал собою приятную прохладу благоразумия и ясности, которую привносили тексты мисс Клер.       И время шло. Сибилла сгорала, как защитница Франции за свои деяния, и в огне этом искала хоть какую-то прохладу; ум её не прекращал искать в героях новой литературы Князя, в героинях — себя, в их животной любви — свой с ним союз, который мог бы быть, но не случился. Что Темпест! Что он, несчастный, думал, когда она говорила о любви! Тщеславие мешало ему жить, общаться с нею, видеть её истину. А Сибилла горела и горела, и чем далее был Князь, тем страстнее миссис Темпест его желала — сны наполнились чернейшей гущей реального мира;       а ведь когда-то они принадлежали Мэвис Клер.       Ах, милая Мэвис! Сибилле теперь становилось стыдно каждый раз, что она вспоминала эту женщину. Может, думала Сибилла, она такая же порочная, что и каждая дама из высшего общества.       (Сибилле тут же становилось стыдно, так стыдно за свои мысли, за то, что она посмела даже сравнивать Мэвис со смертными; Сибилла в ужасе отбрасывала эти мысли, гнала их прочь и заполняла другими, чтобы не чувствовать этого стыда).       Потом оказалось, что Джеффри знает Мэвис. Её, женщину, что, как считала Сибилла несколько лет назад, могла любить любое существо без корысти, в особенности её, миссис Темпест, такую неискушенную тогда и ищущую настоящего возвышения при любви и ласке. Мэвис словно была ангелом, спустившимся с небес, чтобы нести миру просветление — безусловно, Сибилла в подобную церковную чушь не верила, но сравнение пришло на ум само.       Ах, прекрасная, желанная Мэвис! Сибилла хотела её расцеловать, пасть к ногам и подарить всю любовь свою, всё своё существо, любить так сильно, чтобы не знала и не хотела она узнать любовь мужчин, их ласки и пустые обещания. Но, глянув внутрь, Сибилла вспомнила.       Ведь точно, она сама уже грязна и инстинктивна, словно мужчина. Сердце, тонущее в скорби по себе самой; мысли, заполняемые непристойностью — нет, нет! Оно не должно касаться Мэвис Клер. Ни испачканные губы Сибиллы, ни её запятнанные ручонки, ни её павшая душа — нет, нет! Мэвис не должна была быть тронутой. Ни одним мужчиной, ни одной современной женщиной, находившей превозношение куртизанок смешным или забавным. Мэвис должна была оставаться в стороне от мужеподобных своею душой женщин, таких, как Сибилла, поэтому миссис Темпест кривила душой ещё больше. Пыталась саму себя убедить, что ни в коем случае Мэвис ей не приятна, ни в коем случае не хотелось бы на брачном ложе видеть её и её свет, ни в коем случае не хочется коснуться её воздушности и вознесённой до небес души.       Сибилла могла только утянуть её в болото за собой.       (Сибилла ни за что этого не хотела: лучше уж уйти на дно трясины, быть униженной своим развратным желанием и не быть способной выплыть к свету Мэвис, чем дотронуться и запятнать её).       Ах, добрая, милосердная Мэвис! Кажется, только она бы стала горевать по такому существу, как миссис Темпест. Письмо Сибилла хотела посвятить этой ангельской женщине, прекрасной, как самая светлая сторона жизни, которую видят только дети; но Князь и здесь помешал! Что вело руку? Всеми силами удерживали Сибиллу от того, чтобы позволить ей назвать чувство к Мэвис любовью. Сибилла утратила такую любовь, уподобившись безнравственности мужской природы в своих мыслях и желаниях; Сибилла, быть может, была бы способна, предпочти она бабочек в сердце червям в животе.       Дрозд скорбно пел этим днём, неслышимо для Сибиллы, что видела перед собой только грязь и ненависть, только ужасного Князя и мать свою. Лишь на последнем шаге души из тела Сибилла уловила окончание песни дрозда — ах, если бы любовь её осталась чистой, нетронутой! Тогда бы песнь дрозда Сибилла слушала всю жизнь, была способна со всем трепетом прижать к себе Мэвис и сказать, как радостна и наполняюща любовь на самом деле; что боли и страдания — не свойственные женскому сердцу чувства, внедрённые туда мужской гордыней, безразличием и собственничеством.       — Знай, милый дрозд, любви достойна только женщина. И только другая женщина подарить эту любовь способна! — воскликнула душа Сибиллы, плача и покидая этот мир.