За Мондштадт, как и всегда!

Кроваво-алые лучи заходящего солнца прорывались сквозь многочисленные витражи. Весь зал утопал в их нездорово-ярком тошнотворном свете. Они злобно рыскали по углам, отскакивали от кривых зеркал и кружились в странном танце, подобно духам на празднике ведьм… пока, наконец, собравшись в центре, не замирали у ног маленькой Джинн, осветив ее словно мощные прожекторы. Девочке едва стукнуло пятнадцать лет, но уже сейчас сотни взглядов пристально следили за каждым её шагом. Все собравшиеся знали и предвкушали — ещё пара мгновений, и малышка навеки исчезнет, раз и навсегда став Рыцарем Одуванчиком. Со всех сторон слышался тихий шёпот. Люди, больше похожие на огромные длинные тени, раскачиваясь из стороны в сторону, заполняли почти всё свободное пространство. У них не было лиц, не было имён… а лишь грозные не моргающие глаза, жгущие и в то же время очень холодные. Неожиданно, как по указке чьей-то кривой волшебной палочки, главный зал корпуса Ордо Фавониус превратился в дешёвую сцену захудалого провинциального театра. Всё казалось фальшивым и неестественным, будто наспех вырезанным из кусков фанеры. Грозные рыцарские доспехи, стоящие у массивных колон, щиты с красивыми расписными гербами, вывешенные на стены, и даже многочисленные канделябры… всё стало выглядеть, как неправдоподобные декорации. Джинн медленно шла по бесконечно длинной красной дорожке, отчего-то сегодня столь похожей на мерзкий язык, готовый в любую минуту утащить маленькую девочку в зловонную голодную пасть. Каждая секунда становилась мучительнее предыдущий. Дышать становилось всё трудней. Душный и спёртый воздух липким дёгтем обступал всё тело, проникая в нос и горло, оставляя на языке неприятно маслянистый привкус. Всё превратилось в какую-то мерзкую, словно горько-сладкое лекарство, массу. Обычно пробежать от входа до кафедры в противоположном конце можно было за пару секунд, но сегодня этот путь был непреодолимо долгим и трудным. Каменные плиты предательски уходили из-под ног, давая девочке увязнуть в одной ей видимом вонючим болоте. Весь мир словно плавился. Будто и каменное здание, и люди в нём были вылеплены из воска. Наконец, девочка дошла до каменного постамента, где, величественно задрав подбородок, напоминая каменную горгулью, взгромоздился некто очень важный. Он властно разводил руками и, могущественно выпрямляя грудь, шуршал серыми одеждами. Такой всесильный и непостижимо величественный. В этот момент всё, кроме него и самой Джинн, пропало, растворившись в теплом мраке, неожиданно выплывшем из-за колонн. Люди и дорогое убранство корпуса, как по щелчку, просто исчезли. Могучий некто, мудрый, но абсолютно точно жестокий, облизав тонкие сухие губы, открыл рот. Но из него не вырвалось ни звука. Лишь тишина, похожая на сладостную музыку, донеслась до чутких ушей будущего рыцаря. Девочка не слышала ничего. Ни одно слово не могло вместить ту страшную значимость, что изливало существо напротив. Но это было не важно. Джинн и так всё прекрасно понимала. Нужные образы сами вырисовывались в ее мыслях. Нет, даже не вырисовывались, а выжигались на века, что ни время, ни чувства не смогли бы стереть их из памяти. Но то не было больно и страшно, а наоборот… словно недостающий кусочек паззла, встало на своё место. Мозаика была собрана, и многие годы обучения, все навыки, приобретенные от учителей и уставы матери… всё заняло свои места. — За Мондштадт, как и всегда! — наконец, дождавшись, когда существо умолкнет, уверенно и четко произнесла Джин. И, словно, вторя ее слова из ниоткуда, налетел сильный порыв ветра. Неведомой силой он пронесся по залу, срывая каменные маски с присутствующих и прогоняя прочь последние лучи жестокого солнца, падающие на лицо Джинн кровавым следом. «…как и всегда, — эхом разнеслась мысль по всему сознанию Рыцаря Одуванчика. — Сейчас и навеки».