Анализ графа нашего Эдмона

Парижские главы начинаются с завтрака у Альбера, где помимо графа появляются еще Бошан, Дебрэ, Шато-Рено и Максимилиан Моррель. Кратко напомню про каждого из них. Бошан — близкий друг Альбера, журналист, самый эмпатийный и деятельный из всех парижских героев, это тот тип друга, который не живет по модному нынче принципу «не буду делать, пока не просили, я никому ничего не должен». Люди правда часто лезут не в свое дело и этот вполне здоровый принцип хоть и выглядит предательством в некоторых ситуациях, все же уберегает от нежелательных последствий и двусмысленных концовок. Как и в этом случае. Именно Бошан поможет Альберу разобраться в трагедии его семьи, сам поедет к месту службы Фернана Мондего и раскроет глаза на все происходящее. С одной стороны — молодец! С другой стороны — замес получился нехилый, Альбера чуть не убило это расследование (морально уничтожило так точно), еще и раскрыло участие графа (что убило Альбера повторно), потом эти двое чуть не поубивали друг друга на эмоциях и Мерседес пришлось придумывать хитроумные схемы, чтобы все обошлось только моральной травмой обеих сторон. Да-да, обеих сторон, Эдмону там тоже досталось, но эти сцены мы разберем позже, я обожаю тонкий психологизм этой пронзительной драмы. Бошан весьма энергичен и деловит, он привык постоянно находится в гуще событий. Едва он приехал, как тут же обозначил, что ему нужно еще успеть в несколько мест. Так же остроумный журналист без труда иронично парировал колкости Люсьена Дебрэ — личного секретаря министра. Процитирую два момента, уж очень они мне нравятся: «– Входите, входите, грозное перо! – сказал Альбер, вставая и идя навстречу новому гостю. – Вот Дебрэ говорит, что не терпит вас, хотя, по его словам, и не читает ваших статей. – Он совершенно прав, – отвечал Бошан, – я тоже браню его, хоть и не знаю, что он делает. Здравствуйте, командор.» Мол, ты хоть знаешь, за что меня можно ругать, а я даже понятия не имею, какой откровенной ерундой там у себя страдаешь ты. «– Недурно сказано, – заметил Люсьен. – Почему вы не наш, дорогой Бошан? С вашим умом вы в три-четыре года сделали бы карьеру. – Я только одного и жду, чтобы последовать вашему совету: министерства, которое могло бы продержаться полгода. Теперь одно слово, Альбер, тем более что надо же дать передохнуть бедняге Люсьену. Мы будем завтракать или обедать? Ведь мне надо в Палату. Как видите, в нашем ремесле не одни только розы.» Как вы уже поняли, мои симпатии на стороне трудолюбивого, остроумного и благородного журналиста. А вот его собеседник, Люсьен Дебрэ — мечта глупой школьницы (это я про себя, я его обожала в школе). Такой же амбициозный, но без капли благородства, весь дышащий духами и туманами, всегда немного в напускной меланхолии. Он и приехал то к Альберу после того, как всю ночь работал, загрустил, покатался на лошадке и ощутил всю тленность бытия. Вот как он выглядит: «В комнату молча, без улыбки, с полуофициальным видом вошел высокий молодой человек, белокурый, бледный, с самоуверенным взглядом серых глаз, с надменно сжатыми тонкими губами, в синем фраке с чеканными золотыми пуговицами, в белом галстуке, с висящим на тончайшем шелковом шнурке черепаховым моноклем, который ему, при содействии бровного и зигоматического мускула, время от времени удавалось вставлять в правый глаз. – Здравствуйте, Люсьен!» Обратите внимание, Альбер обратился к нему сразу по имени. Графа в дальнейшем он тоже будет считать своим другом… Так а где имя-то? И аргумент про то, что там мол не было принято по имени обращаться — вот же, сразу Люсьен! Эх, ладно, опять я берусь за старое. Люсьен — тот самый любовник жены Данглара, который вечно ошивается у них дома и помогает семье банкиров выгодно вкладывать средства, сливая конфиденциальную информацию из кабинета министра. Он же затем без зазрения совести бросит Элоизу Данглар, как только ее бросит, ободрав до нитки, муж. Как говорится, когда речь заходит о меркантильности, женщинам не угнаться за мужчинами. Далее появляется де Шато-Рено, самый настоящий аристократ по праву рождения, такой же, как Франц Д’Эпинэ. Кстати, единственный из всех присутствующих, ибо и Люсьен, и Бошан, и Альбер, и следом появившиеся Максимилиан Моррель и Монте-Кристо — выходцы из низов. Альбер, правда, пока о себе этого не знает, а Эдмон признает, но так хитро, что всем вокруг кажется, что он наоборот какой-то скромный князь с темным прошлым. Про Максимилиана скажу, что в отличии от некоторых экранизаций, в романе это крупный, физически довольно сильно развитый мужчина с усами, а не тщедушный юноша. Да и никакого пренебрежения или плохого отношения к нему никто не выказывает, хотя он и простой капитан спаги, а не миллионер или аристократ. Наоборот, встречают его молодые люди очень тепло, пусть и видят впервые. В этой сцене мне очень нравится, как Альбер пытается влюбить всех в графа и искренне раздражается, когда его друзья с удовольствием подтрунивают над его рассказами. А рассказывает он чисто как соседский парнишка про свою первую поездку на море с родителями заграницу: «– А то, что мой граф Монте-Кристо один из таких рыбаков; у него даже имя оттуда; его зовут Синдбад-мореход, и у него есть пещера, полная золота. – А вы видели эту пещеру, Морсер? – спросил Бошан. – Я – нет, а Франц видел. Но смотрите, ни слова об этом при нем! Франца ввели туда с завязанными глазами, ему прислуживали немые и женщины, перед которыми сама Клеопатра – просто девка. Впрочем, насчет женщин он не вполне уверен, потому что они появились только после того, как он отведал гашиша; так что он, может быть, принял за женщин какие-нибудь статуи. Молодые люди смотрели на Морсера, и в их глазах ясно читалось: «С ума ты сошел или просто нас дурачишь?» Я так и вижу их взгляды. Обожаю эту манеру Альбера все преувеличивать и хвастаться не то что не собой, а даже не тем, что видел сам! Клеопатра просто девка, это прелестно. Так же Франц, несколькими главами ранее просивший Альбера никому не рассказывать об этой истории с пещерой и островом: спасибо, дружище. Виконту вообще плевать, что Франц вот-вот может вернуться в Париж и они пересекуться с графом (смешно, что Францу этого очень не хотелось, а Альбер позже соврал графу, что тот пишет, будто «граф был солнцем Рима»). В этой же главе мы узнаем, что о графе знают чуть ли не все моряки, вот что на рассказ Морсера-младшего о роскошной пещере и эскортницах доинстаграмной эры говорит Моррель: «– В самом деле, – задумчиво сказал Моррель, – я слышал от одного старого моряка, по имени Пенелон, нечто похожее на то, о чем говорит господин де Морсер» Кого Эдмон там еще опаивал и показывал 3D диафильмы с женщинами, я вас спрашиваю?! Бесстыдник! А вообще мне нравится мысль, что он так развлекался с путешественниками, устраивал им бесплатный экзотический квест, а себе скрашивал досуг. Попугайский костюм надел, опиумно-гашишный раствор сделал, еды на полк солдат закупил, статуи по кругу расставил — что еще надо, чтобы удивить этих простаков? Далее Альбер пышно хвастается графскими богатствами, галереями и всем прочим, все вокруг сидят и не верят, а когда речь заходит о том, что граф похож на вампира, из уст Люсьена Дебрэ мы получаем блестящее описание Эдмона: «– Глаза красноватые с расширяющимися и суживающимися, по желанию, зрачками, – произнес Дебрэ, – орлиный нос, большой открытый лоб, в лице ни кровинки, черная бородка, зубы блестящие и острые и такие же манеры. – Так оно и есть, Люсьен, – сказал Морсер, – все приметы совпадают в точности. Да, манеры острые и колкие. В обществе этого человека у меня часто пробегал мороз по коже». Следом догоняет фраза Альбера: «– Смейтесь, смейтесь, сколько вам угодно, – сказал Морсер, слегка обиженный. – Когда я смотрю на вас, прекрасные парижане, завсегдатаи Гантского бульвара, посетители Булонского леса, и вспоминаю этого человека, то, право, мне кажется, что мы люди разной породы» И здесь я хочу подметить, что базисом такого сильного впечатления от Эдмона становятся не только его деньги и даже не умение их тратить, а он сам. То, как он выглядит, как общается, как держится. Это человек, чей образ строится на инаковости, для окружающих он выглядит существом неземным. Словно он не с этой планеты. Тут же вспоминаются все исполнители роли графа, словно соревнующиеся за право выглядеть и сыграть как можно тривиальнее. Да, я без конца буду заострять на этом внимание, прошу понять и простить. На мой взгляд, экранизации этого произведения — одна из самых больших несправедливостей в мире. Давайте вместе разберемся, что с таким упорством игнорируют сценаристы. Что такое «зубы блестящие и острые и такие же манеры»? И манеры «острые и колкие»? При безупречных (блестящих) манерах, то есть вежливости, тактичности, умении держать себя в высшем обществе, обладатель «острых и колких» манер умудряется уколоть окружающих, задеть их. Приятным голосом и с улыбкой говорить на первый взгляд вполне себе вежливо, но с издевкой, пассивно-агрессивно. Такое деликатное, как скальпель, унижение. Здесь мы в очередной раз убеждаемся, что волевая агрессивная основа характера Эдмона никуда не девается, а становится тоньше и жестче, переходит в хищническую стадию. То, что было призвано защищать и достигать амбициозных целей превратилось в изящное оружие массового поражения. Весьма токсичная и провокационная стратегия, но со всеми ли она используется? Иными словами, насколько Эдмон стал токсичным сам по себе, не ситуативно? А вот это мы увидим далее, ведь… Далее — появление графа. Здесь Дюма усиливает неземной вайб графа: «Никто не слышал ни стука кареты, ни шагов в прихожей; даже дверь отворилась бесшумно.» Это довольно любопытная деталь, добавляющая штрихов к портрету крадущегося хищника (мем «мыш (кродёться)» просто создана для этого абзаца). Никакой воинственный грузной внушительности в облике графа нет, Дюма отсылает нас к тому типу вампиров, которых можно увидеть в «Интервью с вампиром» (или прочитать в серии книг Энн Райс про этих же самых вампиров). То есть к созданиям в высшей степени опасным, но при этом возвышенным и утонченным, о чем нам лишний раз напоминает и его наряд. С облегчением хочу заметить, что в Париже Эдмон таки взялся за голову и оделся стильно: «<…> он был одет очень просто, но даже взыскательный глаз не нашел бы ни малейшего изъяна в его костюме. Все отвечало самому изысканному вкусу, все – платье, шляпа и белье – было сделано руками самых искусных поставщиков.» В последующих главах мы увидим, что на нем почти всегда всё дорогое, идеально скроенное, но простое и черное. Эта тихая роскошь становится его визитной карточкой в парижских гостиных, где его ровесники ДанглароМорсеры носят все свои ордена сразу на парчовом камзоле. Забавно, что столько веков назад Дюма в своем произведении высмеивал «колхоз» искусственных богачей, не принадлежащих к интеллектуальной элите на фоне сдержанного великолепия минимализма Монте-Кристо. Уверена, сейчас бы рилс с выходами графа и этого бодрого петушиного дуэта на приемах залетел бы на парочку миллионов просмотров. А Вильфора эта позорная участь минула, кажется, все же он умел подать себя, хоть и немного старомодно, но все же достойно. Сходство графа с вампирами усиливается тем, что «на вид ему было не более тридцати пяти лет». И опять прямиком в тренды: вот кто точно не выглядел на свой возраст, еще и после долгой дороги. И это же ответ на вопрос, почему Эдмон постоянно проводил время с Альбером и его друзьями (которые почти все старше самого Альбера). Вот Фернан, например, напомню, почти ровесник Эдмона, старше его на пару лет, выглядит следующим образом: «Это был мужчина лет сорока пяти, но на вид ему казалось по меньшей мере пятьдесят; его черные усы и брови выглядели странно в контрасте с почти совсем белыми волосами, остриженными по-военному» Тридцать пять и пятьдесят — большой разрыв, согласитесь? Вся суть здесь в самоощущении, а не в биологическом возрасте. Еще одна тонкая деталь в сцене появления Эдмона: он, улыбаясь, подходит к Альберу. Как часто мы видим в экранизациях, чтобы он улыбался? В романе же он строит из себя ту еще милашку, когда ему надо кому-то понравиться (а надо ему часто, как мы увидим далее, уже в следующей главе, не скучайте!).