цветение

Как-то раз в детстве я пошёл гулять в парк с семьёй. Мы бродили в тени деревьев, я пил кислую газировку, думал о своём и смотрел на клумбы вокруг. Мне было лет десять, может даже, меньше, и о том, что всё впереди, я как-то не думал. А потом я ненадолго потерялся. Забрёл вглубь парка, где было почти что пусто, и продолжил любоваться разноцветными то ли тюльпанами, то ли астрами, то ли пионами, — я не помню, что это были за растения, в моей десятилетней голове они все смешались в пёстрое месиво. Они, может, тогда и побудили меня к специфическому чувству, которое, возможно, ощущают и другие дети, когда теряются среди природы. Столь напыщенной, раздутой трудами человека до бессмысленного пафоса. Потом родители нашли меня и отругали, и в тот же день вечером я записал все впечатления в тетрадь. Однако тетрадь вскоре потерялась, да и я сам растерял всё свое душевное богатство и стремление к прекрасному, как только вошёл в пубертатный возраст. Появились вещи, что были важней дурацких образов, важнее ароматов, лепестков и тонких стеблей. В конце концов, я не хотел считать себя манерным псевдо-интеллектуалом. А ещё был сильно зациклен на физических телах людей, а не на духе. … Не думаю, что в данном случае нельзя не упомянуть очевидное: каждый человек переживает негативные эмоции по-своему. Кто-то вымещает злобу на людей, кто-то сублимирует переживания в творчестве, кто-то прячет всё в себе и страдает от отравленного гневом и отчаянием сознания. И в случае третьих, нередко душевная боль переходит в физическую. Когда всё мое тело покрылось странными болезненными опухолями, из которых потом начали прорастать цветы, я понял, что как раз для меня это жизненно. Я уже забыл, что происходило в моей жизни в то время, но хорошо помню конкретный день: не тот, когда я «заразился», — собственно, я и не знаю, когда и как это было, — а тот, в который я увидел у себя первую цветочную язву. Тогда всё валилось из рук, да и я сам, как мне весь день казалось, мог в любой момент непроизвольно упасть. И я пришёл домой сердитый и чуть-чуть отчаянный. Сначала мысли щекотали мой мозг своими на вид хлипкими, но крепкими на самом деле корешками, и я глупо думал, что всё пройдёт на следующий день. Но потом, когда я обнаружил что-то похожее на бутон, вылезшее прямо у моего старого шрама на плече, я понял: если мысли и могут внезапно пропасть, то корни этой заразы просто так не рассосутся. И я даже не пошёл к врачу — а какой смысл? Мне же он поможет, разве что, устной поддержкой. И я не хотел, чтоб меня пичкали вонючими препаратами или вообще отправляли на какие-то научные исследования, чтобы потом ненароком устроить надо мной опыты. Вначале цветочные “опухоли” даже не особо воспалялись. А как они разрастутся по всему телу, как вопьются в органы — меня тогда не волновало. Вырывать маленькие ростки из кожи на руках, плечах, и груди для меня стало обыденностью, — они были как прыщи в подростковом возрасте: так же слегка зудели и так же легко удалялись, если не считать неглубоких ранок, что оставались после. Я жил как раньше: иногда веселился, иногда грустил и очень часто не блистал эмоциями. Как раньше выпивал, как раньше смотрел порно, поздно засыпал и иногда общался со знакомыми. Только насчёт последнего: о моей фантасмагорической чуме никто не знал, и я вообще перестал жаловаться на своё здоровье. … Когда цветочные фурункулы перестали выдёргиваться без боли, и когда они перебрались с ключиц и рук на шею, я всё так же прозябал в безразличии. Но это уже было какое-то болезненное безразличие, токсичное, как ныне говорят. Сродни редкому некрозу, что образовался на месте особо мощных сонмов. Я даже начал промывать этот некроз не сразу; просто заматывал руки бинтом, как бинтуют их в больнице грустным девочкам. А одиночные болячки на плечах и шее я заклеивал пластырем. Но всё ещё не жаловался никому на происходящее. Лишь однажды я встретил «ту самую», — не ту, которая страдала от похожих проблем, естественно, скорее ту, что просто понимала, чем я болен. Она была чуть ли не малолеткой, редкостно наивной и эмоциональной, а ещё писала стихи. Правда, я так же спонтанно и потерял её — просто разошлись после встречи. Мы встретились в каком-то парке, — конечно, не в том, по которому я гулял в детстве, — и ненароком разговорились, она дала мне почитать свой только что написанный опус, а я показал ей свои руки и шею. Даже не знаю, из-за чего мне так захотелось разразиться откровениями, наверно, просто прорвало спустя долгое время молчания. И она почему-то не удивилась; сказала, что я просто в кого-то безответно влюблён, а ещё то, что моя болезнь по-своему красива. — А как думаешь, если бы у меня был триппер, это тоже было бы красиво? — Я, можно сказать, пошутил. Но потом я понял, что выразил самую умную аналогию из всех, что существует. Она слегка замялась. — Это же цветы. Если тебе даже это не кажется это романтичным, представь, как после смерти ты не просто гниёшь в земле, а цветёшь. Как ты лежишь на лугу, и как отростки ромашек, которые выросли там, где были когда-то твои глаза, тянутся к солнцу, смотрят на него, уже тогда, как сам ты на него смотреть уже не можешь. Представляешь? Я также замялся. Вот тебе и диалог с личностью не от мира сего. Хотя, наверно, я был тоже необычным, только физически. — Зай, ну я не собираюсь умирать, ты знаешь. И какой смысл мечтать о том, чтоб лежать мёртвым?.. Пусть это, может, и красиво, только какой прок от этих представлений? И я недолго посмотрел в глаза моей собеседницы, слегка смутившиеся и блестящие, как у ребёнка. И снова потянулся к новому цветку, что за всё время с начала “красивой” болезни вылез на месте первого, на огромном шраме на плече; выдернул его и плюхнул прямо на чужую тетрадь со стихами. Прямо так, с червеобразными корешками и кровью. — Что ж, забирай в подарок. Я сегодня тоже романтичный, прямо как твои стихи и размышления о сгнившем мне. — Я усмехнулся. — Только не обижайся, пожалуйста. Остальное время нашего сидения на лавочке прошло молча. Новая знакомая сидела, смущённо уткнувшись в окровавленную тетрадь; видимо, кровь пропитала все страницы. И я почему-то заметил, как красиво лежит новый подарок: труп поэта, превратившийся не в гниль, а в нечто совершенное, наверно, что-то из того, что он описывал. В наши дни такой творец всё равно превратился бы в грязь или в нефть, несмотря на причастность к искусству. ...Как хорошо, что меня за всю мою жизнь это ни разу не парило. … Как мы скромно попрощались, описывать я не вижу смысла. Говорить, что после этого, совсем скоро, у меня продрался первый росток на лице — тоже слегка бессмысленно. Лепестки с уже знакомой красной жижей застряли в бритве, и я наклеил большой пластырь на подбородок — об этом тоже говорить не нужно. Главное — что у меня стало постепенно сворачиваться сознание. И что я реально впечатлился разговором с криво вдохновлённой девочкой, точнее, даже не я, а моё подсознание. Мне чуть ли не каждый день снился тот самый бред про луг. Про розы, ромашки, фиалки, пионы, одуванчики на треснутом асфальте... Про яркое, словно намазанное нектаром солнце, про трупы поэтов на тетрадях... Про ту самую «безответную любовь», как её определила хоть сколько-то меня понимающая. Видимо, она даже имела в виду любовь не к человеку. Иначе я не знаю, как определить данную логику. И я всё так же жил. Уже не общался со знакомыми, но зато общался сам с собой. У меня не было голосов в голове, я просто обратился к старым убеждениям, настолько старым, что они уже давно не то, чтобы покрылись вековой пылью, а стали древними, чуть-чуть не канувшими в лету. Я нашёл ту самую тетрадь. И ассоциации пришли не с детством, а с испорченной тетрадью девочки, имя которой я, между прочим, так и не спросил. Мысль о том, что она в чём-то права, возникла против моей воли. Как стокгольмский синдром: неосознанная психологическая защита, которую неопытный человек может запросто принять за истинные чувства. Как «любовь» после того, как тебя изнасиловали. Только моя система органов первородной любви тоже цвела, пусть и не так заметно, как руки и лицо, и я не знаю, стоит ли в подробностях это описывать. Мне как-то раз даже приснилась пышная роза, растущая из влагалища, вместо обычных сексуальных снов. Я записал этот чудесный образ вместе с прочими своими мыслями, и он казался слишком пафосным и романтичным, будто ту самую розу в вазе окружили одуванчики. Туда, где в основном росли такие одуванчики, я позже пошёл умирать. Это был тот самый захолустный парк, где я при помощи незнакомки осознал себя романтическим героем. Незадолго до того у меня заросло горло и почти что ослепли глаза; я не стал дожидаться момента, когда мне станет полностью невозможно дышать, когда глазные яблоки вытекут под давлением корешков и бутонов, когда у меня начнут отпадать конечности. Просто решил, что раз уж я стал поэтом, хоть и не пишущим стихи, нужно и кончить как поэт. В вонючую эпоху декаданса, где вонью называют сшибающий с ног благородный аромат. Искать ту самую скамейку мне было чертовски лень, поэтому я просто лёг на клумбу. Было даже не настолько больно. При желании я мог бы сделать это в ванной, в подвале, в лесу – где угодно; но я захотел, наоборот, чтобы меня, заросшего до незримого предела, обязательно увидели. Герои поэм ведь часто не скрывают своих чувств, не так ли?..