Мой верный подданный

When you're gone, I'll go mad So don't throw away this thing we had 'Cause when push comes to shove I will kill your friends and family

To remind you of my love

— Лорд Беккет! — то ли в замешательстве, то ли в волнении, лейтенант Гроувз спешит к моей ложе с видом на виселицы. Я останавливаю руку с чашкой на полпути и неспешно поднимаю голову, чтобы одарить его скучающим взглядом. — Они начали петь! Мне хочется фыркнуть. Этот балбес считает меня оглохшим? Разумеется, я слышу их вой; на ум приходит стая загнанных в угол дворняг. Напуганные, поджавшие хвосты собаки — но не стоит протягивать им незащищённую руку: отчаявшийся дикий зверь гораздо опаснее того, который знает, что ему ничего не грозит. Вся вереница осуждённых на казнь — грязные оборванцы, пираты и им сочувствующие — от помоста и на десятки метров дальше подхватили песнь, которую затянул кто-то из висельников. Медленно и угрожающе эта песнь разливалась в душном воздухе, будто предвещая бурю и предрекая мне отмщение за каждую хладнокровно отнятую жизнь. Песня Братства, догадался я, чувствуя, как губы сами собой изогнулись в удовлетворённой усмешке. До сих пор я бил лишь мелкую дичь, довольствуясь разбойниками, контрабандистами и теми, кто их покрывал; теперь настал черёд действительно крупной добычи. Она явится на зов своих детей, как большая птица — стоит разворошить гнездо с её выводком. Она попытается выклевать мне глаза, несомненно. От моей руки она и встретит свою погибель. Я подношу чашку к губам, неспешно делая глоток. Медленно опускаю её на блюдце — почти бесшумно, фарфоровое донышко издаёт лишь тихий, едва уловимый звон, — и отчеканиваю, вложив в голос всё железо, какое способен добыть внутри: — Наконец-то. Семь люков открываются, семь тел падают вниз; на несколько мгновений песня замолкает, но кто-то неуверенно подхватывает следующий куплет, и процессия марширует дальше, пока палач стаскивает с помоста тех, кто уже перестал трепыхаться в петле. Удовлетворённый увиденным, я оглядываюсь на свою свиту. Заметившие мой взгляд солдаты напряжённо стремятся вытянуться ещё выше, будто опасаясь тоже оказаться на помосте, если я сочту их рвение недостаточным. Что ж, не скрою: мне приятно вызывать у людей страх. Бегло осматривая их лица, я нахожу глазами моей милостью адмирала Норрингтона и думаю, что мог бы вызывать его больше. На лице нового командующего моим флотом — непроницаемая маска, под которой я не могу разглядеть вообще ничего — и, к моему удивлению, это странным образом уязвляет. Неприятное чувство; я даже не могу отчитать его за это на правах человека, восстановившего его доброе имя и возвысившего его столь высоко. «Ах, Джеймс, я не вижу на вашем лице достаточного благоговения перед моей особой, засим извольте сложить ваши регалии» — даже звучит смешно. Не всё ли равно? Норрингтон в любом случае выполнит любое повеление, даже если мне не доведётся узнать, что творится у него в голове. Так почему я так этого хочу? Хочу залезть к нему в мысли. Хочу прочесть на его благородном лице тот же уважительный испуг, что каждый день вижу у любой другой своей пешки. Хочу увидеть его живые эмоции. Нет — хочу вызвать. Цирк с показательными казнями утратил моё внимание, а чай уже остыл, так почему бы не отозвать адмирала на пару слов? Я прохожу мимо него, недвусмысленным жестом требуя, чтобы он следовал за мной. Послушно и незамедлительно, но без особого рвения Норрингтон выполняет безмолвный приказ. Гвардейцы синхронно отдают мне честь, когда мы проходим мимо («а мне ли?» — закрадывается сомнение, но я отгоняю его прочь). Пара солдат сопровождает нас до моего кабинета ради моей личной безопасности — никогда нельзя перестараться со страховкой. Оставляю их у двери — этот разговор будет личным. В кабинете, оставшись с Норрингтоном один на один, я неожиданно начинаю чувствовать себя неуютно. Здесь, на своей территории, с огромной фреской, изображающей карту мира, на стене, я всегда ощущаю себя властелином земного шара. Всегда, но не сейчас. Все предметы роскоши, дубовая мебель, огромные окна, тяжёлые шёлковые занавески, изящная хрустальная посуда и другие вещи, которые я считаю символами своей власти, сейчас не дают мне ощущения превосходства. Чудовищно; я делаю предположение, что эти чувства гложут меня из-за разницы в росте между мной и моим адмиралом: Норрингтон, будучи сам по себе немаленьким мужчиной, рядом со мной выглядит великаном. Я сажусь в высокое кресло за свой стол и указываю Джеймсу на стул напротив — теперь наши взгляды примерно на одной высоте. Это действительно успокаивает, но не полностью: меня до сих пор одолевает ощущение, будто на моё пространство посягает чужак. Отсюда мне хорошо видно весь мой кабинет, и перед глазами всплывает воспоминание о том, как тогда-ещё-не-адмирал Норрингтон впервые нарушил мой стройный, упорядоченный ход мыслей. Заросший, грязный человек в лохмотьях, которые когда-то были формой моряка Королевского флота, бездомный, пьяница, пират, преступник, он не был даже отдалённо похож на отчаявшегося спасти своё положение. Он дерзко вырвал руку из хватки моего гвардейца, который даже не попытался помешать; он швырнул на стол сердце Дейви Джонса, как будто делал мне большое одолжение; он с вызовом протянул мне каперскую грамоту, в которую уже вписал своё имя. Я был обескуражен и мог только гадать, что движет им: осознание, что ему нечего терять, или то, что этот человек знает себе цену? Я до сих пор пытаюсь разгадать эту загадку, глядя в его грязно-зелёные глаза, холодно и спокойно изучающие меня в ответ, и склоняюсь к неутешительному выводу. — Вы недовольны мной, милорд? — его глубокий голос прерывает мои мысли, магическим образом заполняя собой всё пространство. Моё пространство. — Что вы, адмирал? — наигранно елейные интонации в моём голосе оставляют его лицо непроницаемым. — Я всего лишь хотел узнать ваше мнение о моих методах. Мне показалось, сегодня во время казни вы выглядели, как будто о чём-то сожалеете? Я блефую, пытаясь прочесть его мысли. Это похоже на азартную игру, в которой победит тот, кто первый сможет угадать расклад по лицу противника; раньше я никогда не проигрывал в этой игре. Ни один мускул не двигается на лице Норригтона, но взгляд — взгляд стекленеет, отмечаю я. Значит, этот раунд за мной. — Ваши методы эффективны, лорд Беккет. Не мне подвергать их сомнению. — Достойный ответ, — киваю я. — Да будет вам известно, что я очень полагаюсь на вас. Это же вас именовали «бич пиратства» все годы службы на Ямайке до вашей отставки в звании коммодора? Джеймс кивает. — Это так. Правда, я никогда не вешал детей. Вот оно. Зацепка, ниточка, за которую можно ухватиться. Я неспешно тянусь к прозрачному графину с янтарного цвета жидкостью, наливая ровно по одному глотку себе и своему собеседнику и пытаясь вспомнить, кого вешали сегодня на площади. Кажется, среди них и правда был мальчик, тот самый, что первым начал петь. — Тяжёлые времена требуют отчаянных мер, адмирал, — я пододвигаю к нему стакан и отмечаю, что Норрингтон бросает на него тяжёлый взгляд. — Сегодня мы добились гораздо большего, чем казни кучки бандитов и их пособников. Прозвучала Песня — пиратские бароны вновь соберутся вместе, и благодаря вам мы навсегда покончим с их угрозой. — Рад послужить короне, — отстранённо отвечает он, не отрывая взгляда от стакана. — Короне? — с моих губ невольно срывается неблагозвучный высокий смешок. — Забудьте про корону, мистер Норрингтон. Напомнить вам имя вашего благодетеля? Вы служите мне. Вы мой подданный. — «Мой верный, покорный подданный,» вертится у меня на языке, в то время как я совершенно не чувствую его покорности. Это начинает меня злить — мне недостаточно, чтобы он был предан мне по долгу службы. Я желаю видеть преданность в его глазах, я хочу, чтобы гордость на этом красивом, мужественном лице сменилась страхом и уважением. Я хочу быть причиной этого страха и предметом этого уважения. Не гадать о его мыслях, а занимать их. Я подношу стакан к губам, неотрывно следя за его лицом поверх хрустального края. Адмирал не притрагивается к своему напитку. — Вы не пьёте? Жаль. Это очень старый нектар, старше даже нас с вами, — всем своим видом изображаю разочарование. — Ваша карьера напоминает мне заплыв в шторм, адмирал. То поднимаетесь на гребне волны, то опускаетесь в пучину, вы рискуете такими темпами разбиться о скалы. — Считаете, вам не стоило давать мне это повышение? — вежливость в его бархатистом голосе становится натянутой. Ещё чуть-чуть — и я мог бы услышать в нём неприкрытое раздражение. — О, нет. Вас, мистер Норрингтон, я желаю держать как можно ближе к себе. Нет ничего более надёжного, чем человек долга, который тебе должен, — я встаю со своего места, сразу становясь выше сидящего передо мной адмирала и удивляюсь, какое глубокое удовлетворение мне доставляет наблюдать его сверху вниз. Каким красивым кажется лицо человека, когда он осознаёт себя в моей власти. — Хочу пояснить вам, что произойдёт дальше, — я медленными шагами захожу ему за спину и опускаю руки на спинку стула; Норрингтон всё так же смотрит вперёд, словно обездвиженный. — Объединённые силы Братства сойдутся в сражении с Королевским флотом во главе с Летучим Голландцем, который я отдаю в ваше распоряжение. Это будет последняя, решающая битва, и наша победа навсегда избавит карибский бассейн от организованного пиратства. Все отступники будут доставлены в Порт Ройал и преданы казни, как только попадут к нам в руки. Я не вижу его лица, но плечи адмирала чуть заметно вздрагивают; я уверен, что задел нужную струну. Я опускаю на них ладони и слегка сжимаю пальцами, придавливая его тело к стулу — руками я чувствую, как напряжены мышцы его спины. — А вы, адмирал, останетесь на службе и будете представлены к награде за ваши заслуги перед Компанией и Британской Империей, — я медленно, почти с нежностью разглаживаю мундир на его плечах и убираю руки: теперь я хочу снова увидеть его лицо. Когда он начинает говорить, его голос звучит тише и слабее, и этот звук мне нравится даже больше, чем привычный глубокий и низкий баритон адмирала Норрингтона. Сейчас в нём гораздо меньше металла, и в нём слышится пока ещё не мольба, но сердечная просьба — мне думается, таким голосом он мог бы говорить с женой или любовницей. — Цена за ваше расположение, лорд Беккет, несоизмеримо высока. Услышь посторонний наш разговор, он наверняка заподозрил бы государственную измену, но я отлично понимаю, о чём говорит адмирал, и не могу сдержать самодовольную ухмылку. Я снова перед ним, стою, немного по-бунтарски облокотившись на свой письменный стол — не хочу садиться обратно, чтобы не терять вид сверху. Норрингтон выглядит потерянно и опечаленно, словно погрузился в свои мысли и сейчас копается у себя в голове. Я не удовлетворён — его внимание опять не на мне. — Что ж, вы можете попытаться подать в отставку, — я пробую с ним играть, определяя, как далеко он может зайти ради своих амбиций. — Но мы оба знаем, что вы вернётесь. Это война, адмирал, и я её выиграю. Вы либо на моей стороне, либо на их, а поскольку победа неизбежна, вы точно пожалеете, если неправильно выберете себе союзников. На его лицо снова опускается непроницаемая маска. Нет, нет. Я упустил нить. Я проиграл раунд. Гордец, которого невозможно запугать смертью, взял надо мной верх. Я зол и одновременно чувствую к нему уважение. — Мне напомнить вам, что вы сами вписали своё имя в каперскую грамоту? Вы не единственный, кому она могла послужить дорогой в новую жизнь. Я бы не разбрасывался этим подарком на вашем месте, — я делаю ещё одну попытку, заглядывая глубоко ему в глаза, и, похоже, на этот раз мне удаётся вернуть преимущество. Напоминание действует на него как удар по лицу. Я почти могу видеть, как краска сходит с его лица, и как опускаются плечи. Желая смягчить нанесённый удар, я делаю шаг вперёд и касаюсь его щеки тыльной стороной ладони. Он почти моментально поднимает руку, чтобы отодвинуть мою. — Я попросил бы, лорд Беккет… Меня накрывает волна злости, и я грубо хватаю его за подбородок, поднимая его лицо на себя. — Неправильная расстановка вами приоритетов может стать фатальной не только для вас. Скажем, для губернатора Суонна, — спокойно отчеканиваю каждое слово и вижу, как на лице Джеймса Норрингтона проступает страх. Густые тёмные брови поднимаются выше на высокий ровный лоб, зрачки расширяются, пока к нему приходит осознание смысла моей угрозы, тонкие алые губы едва приоткрываются, будто он вот-вот готов застонать. Боже. Господи, какое прекрасное зрелище! Меня накрывает волна эйфории. Я любуюсь его ужасом, словно произведением искусства. Вся злость испаряется, я мягко глажу его щёки обеими руками, пока моё собственное лицо озаряет счастливая улыбка. Катарсис. Ни одна победа ещё не доставляла мне подобного удовольствия, ни один трофей так не ласкал глаз и не радовал душу. В этом эйфорическом забытьи я возвращаюсь за свой стол, пока мой дорогой собеседник пытается снова научиться дышать. Моя блаженная улыбка, должно быть, делает меня похожим на идиота, но тёплое чувство внутри ещё долго меня не покидает. Я никогда не любил никого сильнее, чем люблю свою службу и страну, но, должно быть, что-то подобное чувствуют горячо влюблённые, наблюдающие объект своего воздыхания. Неужто и Норрингтон ощущал нечто схожее, когда смотрел на мисс Суонн? Нет, я уверен, моё наслаждение гораздо более всеобъемлющее, гораздо более великое, чем обыкновенная людская привязанность. Чистый, искренний ужас свяжет нас крепче, чем узы брака. Мои руки машинально перебирают бумаги на столе, пока Норрингтон молча ждёт, что я скажу дальше. Он уже оправился от нанесённого мной сокрушительного удара, но зерно страха, которое я посеял, уже дало ростки, и плоды я буду пожинать каждый раз, проходя мимо и заглядывая ему в лицо. Моя самая выгодная инвестиция. Все мои досады и раздражение остались позади. Я чувствую себя обновлённым, выспавшимся, бодрым и полным сил. С благодушным видом я наполняю свою чашку крепким горячим чаем, который по моей вежливой просьбе вносит в кабинет прислуга, затем учтиво киваю Джеймсу. — Вы свободны. Адмирал всё ещё прикован к стулу, и мои слова доходят до него не сразу. Я салютую ему чайником. — Разве что вы не пожелаете составить мне компанию к чаепитию. Норрингтон единожды отрицательно качает головой, молча поднимается, отдаёт мне честь и направляется прочь из моего кабинета, на площадь, где палач всё ещё методично вершит правосудие над детьми и стариками.