Когда ветер приносит морской бриз, я думаю о тебе

1979 год. Сяо Чжаню было двадцать четыре, а Ван Ибо – восемнадцать, когда их призвали на фронт. Война во Вьетнаме едва закончилась, а вот военные столкновения между ним и Китаем начали разгораться с новой силой. Множество мужчин – от самых юных до пожилых, кто еще мог обращаться с оружием и воевать – встретились на вокзале, откуда их должен был доставить поезд на границу с Вьетнамом. Все прощались со своими родными и близкими. Никто не знал, насколько затянется война, свидятся ли они еще раз. Те, чьи дороги даже не должны были когда-нибудь пересечься, сошлись в одной точке. Поезд следовал на северо-восток до приграничного города Монгкай с выходом к морю, где расположились тренировочный лагерь и часть армейских корпусов. Там новобранцы должны были пройти подготовку, а потом двинуться на север страны и принять участие в военных действиях, которые начали вспыхивать из-за спорных территорий. Сяо Чжань получил распределение и оказался в одном отряде с Ван Ибо. Теперь они видели друг друга постоянно: вместе тренировались и проходили подготовку, ели, мылись и спали, хотя тесно друг с другом не общались. Когда проводишь с человеком всё свое время, вместе делишь горе и радость, одну плошку риса на двоих, спишь бок о бок, обрабатываешь порезы – волей-неволей, но создается крепкая связь. Поскольку Сяо Чжань был старше, очень дисциплинированным и способным, то вскоре получил повышение до капитана отряда. Он очень серьезно относился к воинским обязанностям: мало говорил и практически не улыбался – как будто считал это проявлением слабости. Четко отдавал приказы, строго следовал воинскому уставу, никому не давал поблажек, но стоял за свой отряд горой – в этом прослеживалась его забота и тщательно скрываемая мягкость. Казалось, что он специально загнал себя в жесткие рамки и старался им соответствовать. Его сдержанность была одной из сексуальных черт, таила в себе скрытую необузданность. Такое сложилось впечатление у Ван Ибо. Ван Ибо был немногословен и мрачен, он мало с кем общался, но с теми, с кем нашел общий язык в отряде, позволял себе криво ухмыляться и даже перебрасываться какими-то шутками. Не ввязывался в драки, исправно выполнял приказы и был солдатом, подающим немалые надежды. Один раз только с кем-то повздорил – по его словам, кто нелестно отзывался о его товарище. Отстаивал честь – и свою, и чужую. А еще он был очень привлекательным несмотря на то, что по выражению лица казалось, что он хочет кого-то убить. Такое сложилось впечатление у Сяо Чжаня. Ибо более открыто общался с солдатами своего возраста, но никогда не позволял себе вольности с Сяо Чжанем, а после повышение последнего и вовсе начал строго соблюдать субординацию. Всегда был с ним предельно вежлив, общаясь по-минимуму, и если к нему обращались напрямую. Пока однажды их очереди в душ не совпали, и Сяо Чжань не услышал у себя за спиной: - Отличная зад… Сяо Чжань, чуть нахмурившись, обернулся и встретился с невозмутимым взглядом Ван Ибо. - Задача, – договорил Ибо, выглядя абсолютно серьезным. – Задача, которую нам нужно будет выполнить на спецоперации. А вы что подумали, капитан? Сяо Чжань как раз закончил мыться, скептически осмотрел парня, а потом, скрестив руки на груди, внезапно заявил: - Отличный калибр, рядовой Ван. Ибо тоже чуть нахмурился и выдохнул недоуменное: - Что? - Что? – Сяо Чжань пожал плечами. – Ружья, которое вы выбрали для спецоперации, а вы о чем подумали, рядовой Ван? Не задерживайте свою очередь, здесь проблемы с водой. Капитан прошествовал мимо, легонько задев своего подчиненного предплечьем. Обычно он не позволял себе ничего подобного, тем более каких-то двояких шуток, но тут решил отпарировать. Ван Ибо даже на какое-то мгновение растерялся. Товарищам пришлось его подтолкнуть, чтобы он не упустил свою порцию воды для мытья и не выронил мыло из рук. С тех пор после случая в душе Ибо стал еще более мрачным, чем был до этого, четко подводя черту в своем общении с Сяо Чжанем: как старший и младший, начальник и подчиненный, не переступая грань своего положения. Иногда у солдат были увольнительные. Один из таких выходных дней отряд решил провести в полном составе на пляже Ча Ко – с белоснежным песком и лазурной водой. Маленький кусочек рая, где солдаты могли хотя бы на денек позабыть о постоянных тренировках и военных действиях, и почувствовать себя обычными людьми. Товарищи весело общались между собой, купались, загорали, обсуждали девушек и свои победы на личном фронте. - Я ходил в прибрежный городок, думал, что вьетнамки все страшные, поэтому до этого избегал походов туда, и знаете, что я вам скажу? Очень даже зря! Можно найти настоящих красавиц, а некоторые могут быть не очень красивыми, зато такими способными, что до утра вам форы не дадут! Ух, если бы я знал раньше, не потерял столько времени впустую! - Повезло тебе! На родине меня ждет невеста, и я хочу сохранить ей верность. - Ага, поэтому по ночам удовлетворяешь сам себя! Рука еще не отвалилась? - Ну, отстань от него, не дразнись. Не все могут позабыть о верности в пользу физиологии! Что еще нам остается? - А если не с девушкой, то изменой считаться не будет? Ха-ха-ха! - Эй, ты поосторожнее с такими шутками, и за мылом лучше в душе следи, чтобы случайно не выскочило, ха-ха-ха. Все изголодались до ласки. Некоторые стойкие продолжали быть верными и ждали встреч с боевыми подругами или женами, чтобы урвать краткие мгновения нежности; у некоторых не было девушек, да и наличие невест или жен не мешало им позволять себе перепихи с вьетнамскими проститутками; некоторые воздерживались, предпочитая снимать стресс самостоятельно. А некоторые… Некоторые практиковали однополый секс – это не было секретом, хотя не поощрялось, но старшие чины закрывали на это глаза, главное было не попасться. Зачем было терпеть или мучительно ждать коротких свиданий, когда можно было заключить взаимовыгодное сотрудничество? Когда боевой товарищ рядом и не против, потому что точно так же изголодался по тактильности… Разве это не было самым удобным вариантом? Когда война закончится, солдаты постараются об этом забыть, вычеркнуть из своей памяти, а потом жениться, как будто никогда подобного не происходило в их жизни… А некоторые больше не захотят – или просто не смогут – снова прикоснуться к женщине. Сяо Чжань не участвовал в разговорах отряда, только слегка ухмылялся на дружеские споры и горячие обсуждения товарищей, хотя это нельзя было назвать полноценной улыбкой. Он сидел на песке, прижав колени к груди, и смотрел на горизонт – там, где синева небес сливалась с морской лазурью. К нему подсел Ван Ибо, который тоже не участвовал в общем разговоре. Какое-то время они молчаливо смотрели вдаль, пока вдруг Ибо не задал внезапный вопрос: - Раз сегодня у нас увольнительная, могу я называть вас не капитаном, а… Чжань-гэ? Сяо Чжань повернул голову в сторону Ван Ибо и с удивлением на него посмотрел. Тот выглядел как обычно серьезно, и услышать подобное от вечно мрачного Ибо поставило Сяо Чжаня в небольшой ступор. Однако он решил позанудствовать и чопорно ответил: - Отставить вольности. Даже если у нас выходной, это не отменяет следование дисциплинам. - И Сяо-лаоши тоже нельзя? - Какой ты подозрительно общительный сегодня, рядовой Ван! Сяо Чжань неожиданно улыбнулся. Вот так просто и внезапно, на какое-то мгновение сняв с себя маску строгого капитана и превратившись в обычного парня. Его лицо сияло в лучах опалового заката, короткие волосы развевались на ветру, и он зажмурился, когда в глаза попало несколько песчинок. Ван Ибо еще не видел, что Сяо Чжань умеет так улыбаться. Максимум, что он себе позволял – это легкую ухмылку, как при разговорах солдат, но сейчас все его лицо озарилось, словно само солнце спустилось на землю. Почему же он всегда прятал такую красивую улыбку? Интересно, для кого на родине существовала привилегия для подобной роскоши, чтобы видеть улыбающегося Сяо Чжаня чаще? Между тем Сяо Чжань встал с песка, отряхнулся и протянул Ибо руку, кивком головы указывая на море. Ван Ибо посмотрел на него снизу вверх, чуть сощурившись, на фоне яркого света силуэт Сяо Чжаня затемнился, а сзади он подсвечивался будто ореолом. Ибо взял его за руку, и тот помог ему встать. Вместе они побежали по горячему песку, в лицо дул морской ветер, и их окатило солеными брызгами, стоило запрыгнуть в волны. На этот раз радостно улыбались оба, словно дети, дорвавшиеся до игр. В тот момент казалось, что не было никакой войны. Эта картина отпечаталась на задворках памяти Ибо словно фотоаппаратом. Вдоволь накупавшись, они вылезли и улеглись прямо на песок, широко вздымая грудью и вдыхая воздух. - Ну что, Ван-лаоши, был кто-то из прекрасных вьетнамских дев, кто тебе приглянулся? – Сяо Чжань был первым, кто нарушил субординацию, чуть дразнящей интонацией обратившись к Ван Ибо с неожиданным вопросом. - Они, конечно, красивы… – обдумывая ответ, протянул Ибо. – Но меня не интересуют. Сяо Чжань спросил: - Тебя кто-то ждет на родине? Ибо помедлил, прежде чем признаться, глядя вверх на небо: - Есть один человек… который, я бы хотел, чтобы ждал. - Как интересно. – Сяо Чжань слегка усмехнулся. – Наверное, она красотка? - Да… У нее очень красивая улыбка, – кивнул Ван Ибо и повернул голову в сторону Сяо Чжаня. Снова помедлил, прежде чем спросить: – А вас кто-то ждет? - У меня, – протянул Сяо Чжань, – навряд ли тот человек ждал бы меня. - Почему же? - Слишком строптивый характер. И, наверное, заслуживает кого-то лучше, чем я. Он поднялся и снова побежал в море. Ибо приподнялся и посмотрел ему вслед. Затылок Сяо Чжаня был весь в песке – белый, подобно седине. Ван Ибо на мгновение задумался, насколько затянется война, и как они могли бы выглядеть в старости. Потом отбросил эти мысли, тоже встал и побежал навстречу морскому бризу. А затем это счастливое воспоминание с пляжа сгорело как фотография в огне, стоило оказаться на передовой и прочувствовать каждой клеточкой тела ужас войны. Боевые действия участились и стали гораздо серьезнее, длительнее и опаснее. Не было больше смеха и счастливых улыбок, они потонули во взрывах и агонии товарищей. И тот краткий миг казался сном. Без сна и отдыха выдерживать голод и жажду на грани истощения, терпеть боль, которую не смогли бы вынести неподготовленные гражданские, спать на грязной земле, а вместо подушки использовать камень. А еще передвигаться по опасным тропикам в любую погоду, пережидать муссонные дожди, преодолевать болота и другие природные препятствия, сражаться не только с врагами, но и с комарами, которые разносили малярию и доводили солдат до лихорадки. Но главное было оставаться преданным своей родине и идеологии, ведь служба была превыше всего, нельзя было ставить что-то выше этого или жаловаться. Нужно было закрыть глаза и уши и четко следовать приказам. Слышать по ночам крики и стоны раненых и умирающих… Сознавать, что некоторым из них нельзя было ничем помочь – ужасное чувство, но со временем сердце притупляется и ожесточается. На войне не должно было быть место эмоциям – только хладнокровность и ясный ум. Сжав кулаки и стиснув зубы, справляться с болью пребывания на чужбине, одиночества и разлуки, убивать других людей, ломать себя, тонуть из-за вины и отвращения к себе, когда не смог спасти кого-то из товарищей, но продолжать идти дальше – по-другому было не выжить. Солдаты могли полагаться только друг на друга, но в первую очередь – на себя. Бок о бок лежать под звездным небом, когда каждая клеточка тела была напряжена до предела – то ли от навязчивого страха, что где-то рядом может взорваться снаряд, то ли от рвущихся чувств изнутри. Кровь стучала в висках, а внизу паха тяжелело. И каждый – нужно было сдерживаться. Каждый раз – притворяться равнодушным. Каждый раз – душить эмоции в себе. Когда однажды произошла непредвиденная атака, Сяо Чжань отдавал приказы отряду: - Держите оборону, не высовывайтесь, чтобы не попасть под пули и главное: выживите! Он побежал в первых рядах с автоматом, чтобы дать отпор неприятелям. Ван Ибо прокричал ему в спину: - Капитан, стойте! Левый фланг! Он бросился следом за ним и вовремя оттолкнул – иначе Сяо Чжаня ранили бы прямо в грудь. Вместо этого Ибо принял пулю на себя, и она попала ему в плечо. - Зачем ты это сделал?! – вскричал Сяо Чжань в попытке перекричать царящий вокруг гвалт и залп оружий. – Жить надоело?! Он был очень зол, и Ван Ибо, превозмогая боль от ранения, мрачно на него посмотрел. Тихим голосом он коротко ответил то, что Сяо Чжань никак не ожидал услышать: - Потерять вас было бы смертью. Обстрел закончился, а в ушах Сяо Чжаня продолжали звенеть его слова – они оглушили его как после взрыва. Ибо потерял сознание и уже не увидел напряженное и растерянное лицо своего капитана, чуть сдвинутые в замешательстве брови и невысказанный вопрос. Даже не вопрос, а вопросы. Но что толку было их задавать, когда на фронте не было времени на размышления – нужно было действовать на опережение. Своим поступком Ван Ибо как будто снял предохранитель и спустил курок, высвободив ту сущность в Сяо Чжане, которую тот тщательно в себе подавлял всё это время. Ту часть, которую отчаянно пытался сдерживать, но которая все-таки сорвалась с цепей. Ночью, когда действие морфия закончилось, и плечо неприятно заныло, Ван Ибо проснулся и первое, что увидел перед собой – тревожное лицо Сяо Чжаня. Казалось, что он уже очень давно не спал, выглядел помятым и осунувшимся, с заросшей щетиной и темными мешками под глазами. Его взгляд казался очень уставшим, но стоило ему увидеть пришедшего в сознание Ибо, как глаза мгновенно оживились и наполнились искрящимися надеждой и радостью. С губ сорвался безмолвный вздох облегчения. Как странно… Почему он выглядел так, словно увидел, что с любовью всей его жизни всё в порядке? Эта мысль мимолетно проскочила в голове Ван Ибо и также быстро исчезла, он не успел ее обдумать. А может, это был всего лишь сон?.. - Капитан… – просипел Ибо, поначалу не поверив и подумав, что из-за морфия Сяо Чжань ему только почудился. Он часто заморгал, чтобы сфокусировать зрение и привыкнуть к полумраку в помещении. – Что ты… что вы тут делаете? Вас накажут, если поймают после отбоя. Регламент же… Приглядевшись и увидев, что Сяо Чжань выглядел серьезно и хмуро, Ван Ибо пришел к выводу, что его крайне обеспокоенный взгляд ему все-таки показался. Капитан критично осмотрел подчиненного и мрачно произнес: - Ты ослушался моего приказа и выбежал на рожон. Повезло, что пуля прошла насквозь. Осталось дождаться, когда рана затянется. Ну и каково было сыграть в героя? Тебя просили об этом? Ибо долго молчал, потом глубоко вздохнул: - Простите, капитан… Как только поправлюсь, приму любое наказание. - Зачем ты это сделал? – с нажимом спросил Сяо Чжань. Казалось, что он снова злится. Прежде чем ответить, Ван Ибо вспомнил, что сказал ему перед тем, как потерял сознание. Брать свои слова обратно и оправдываться не имело смысла. Он серьезно посмотрел на своего капитана и, ничего не тая, сказал как на духу то, что лежало на сердце – правду: - Потому что вы для меня превыше всего. Слова потонули в образовавшемся ошеломительном безмолвии. Дерзкие и отчаянные, они будто бросили вызов всему: превыше приказов, превыше долга, превыше идеологии. Взгляд Сяо Чжаня заметался, на его лице мелькали и сменяли друг друга смешанные эмоции, которые Ибо было трудно расшифровать, и он чуть нахмурился. Было ли Сяо Чжаню противно об этом услышать, почувствовал ли он отвращение? Капитан закрыл лицо руками, потом нервно провел ладонями по волосам. Его кадык дрогнул. А потом вместо того, чтобы притвориться, что он ничего не слышал и молча уйти, он взял Ван Ибо за руку и прижал его ладонь к своей щеке. И посмотрел с такой безнадежностью во взгляде, что Ибо даже затаил дыхание, а его сердце учащенно забилось. Глаза Сяо Чжаня сверкнули в свете керосиновой лампы, наполненные немыми слезами, которые он не позволял себе пролить. - Ты… нужен мне, – сдавленно вырвалось из горла Сяо Чжаня, сказанное так отчаянно, будто он сейчас задохнется, а Ван Ибо стал его единственным источником кислорода. Маска его сдержанности и жесткости раскололась окончательно, обнажив ранимую и чувственную натуру, которую он так усиленно пытался скрывать всё это время. Сознание Ибо частично всё еще было затуманено, частично было ясное как никогда. Он хрипло спросил: - Это… приказ? - Отставить приказы, – выдохнул Сяо Чжань, нагнувшись к лицу Ван Ибо и опалив его своим дыханием. Он припал к его губам, дрожа всем телом, поначалу робко, боясь, что его оттолкнут, немного неловко, словно никогда до этого не целовался, и в этом жесте казалось было столько безысходности, что Ван Ибо никогда не думал, что кто-нибудь когда-нибудь поцелует его именно так – отдавая всего себя. Он ответил ему столь же отчаянно и порывисто, уже не чувствуя пульсирующей боли в плече, словно Сяо Чжань перенял ее на себя. Жадные и голодные до прикосновений, ведь они были лишены подобной ласки в армии, и теперь готовы были пожрать друг друга, заглатывая языки и прикусывая губы, задыхаясь, но не в силах оторваться. - Капитан… – в перерывах между поцелуями, прерывисто заговорил Ибо, глотая ртом воздух, и позволил себе задать смелый вопрос: – Я всё думал, накажете ли вы меня когда-нибудь или нет… Теперь за мою провинность вы прикажете встать раком? - Что за дерзость? – усмехнулся Сяо Чжань в его губы. – Я подумаю над этим. За то, что не послушал меня и нарвался на пулю, тебя действительно стоит наказать. Немного позже, когда выздоровеешь, рядовой Ван. - Раньше я даже не надеялся, что капитан может ответить на мои чувства. Вы можете отдать любой приказ и подвергнуть меня любому наказанию, и я беспрекословно его выполню и приму на себя всё, что вы мне скажете. Сяо Чжань тоже не надеялся, вернее, не так, запрещал допускать себе даже в мыслях и думать о Ван Ибо в таком плане… Но когда дамбу прорывает, мощный поток воды остановить уже невозможно. Осознать, что они оба испытывали друг к другу влечение, и оно оказалось взаимным, сносило голову. Сяо Чжань облизнул пересохшие губы, которые вновь остро нуждались испить в источнике горячих уст Ван Ибо, и пробормотал: - Осторожнее в своих речах, ведь я же действительно могу воспользоваться своим служебным положением… Но Ибо не растерялся и выпалил: - Тогда вы позволите мне любить вас этой ночью? На этот раз растерялся Сяо Чжань, почувствовав, как бешено заколотилось сердце от этих слов, как запульсировало в паху, как необузданное желание просочилось в кровь и разлилось по всем нервным окончаниям, захватывая контроль над его телом. - Ты же ранен… Ван Ибо по-гремлински ухмыльнулся, будто сила вспыхнувшей между ними тяги действительно могла излечить от любой раны. - Тогда, может, вы будете любить меня? А я уж в долгу не останусь. Как можно было противиться такому отчаянному предложению, когда всё тело так и рвалось получить нежность, а потом сгореть в пламени неукротимой страсти? И когда все мысли кричали лишь об одном: «желаю тебя, хочу тебя, схожу с ума из-за тебя». Одно дело удовлетворять самого себя – просто потому, что тело нуждалось в этой физиологической потребности, и совсем другое, когда кто-то спустя много времени, когда отвык или даже не успел познать, дотрагивается до твоей плоти, заставляя изнемогать от этих прикосновений, с жаром прося большего. Поцелуи и другие проявления любви были необходимы не меньше, чем выпить глоток воды и вздохнуть носом воздух, ведь когда видишь творящиеся вокруг ужасы, смерти и кровь, только они способны были погрузить в забвение и хотя бы на какое-то краткое время позволить позабыть об этом. Не чувствовать одиночества, когда у тебя под боком теплое тело и биение сердца, чьи удары начинают биться в унисон с твоим. Создать краткий миг иллюзорного счастья. Некоторые, чтобы справиться со стрессом или не чувствовать боли от ранений, подсаживались на опиум, но Сяо Чжань и Ван Ибо нашли совсем другую зависимость – друг от друга. Это влечение настолько сильно проникло в их кровь, что они искали короткие встречи, когда могли побыть наедине, где угодно: хотя бы мимолетное касание рук, когда проходят по одному коридору, или обжигающий поцелуй, затащив одного куда-нибудь за угол, или секс во время ночной вахты, прячась от надзорных. Подобный экстрим будоражил, добавляя острую перчинку в их тайные отношения. Подразниться прикосновениями ночью под одеялом, глотать безмолвные стоны, заглушая их поцелуями – лишь бы соседи, лежащие неподалеку, не услышали, да и которые могли баловаться тем же самым. Когда все всё знали, но предпочитали делать вид, что не знают. Можно было притворяться и строить из себя суровых солдат, вот только взгляды обожания, бросаемые исподтишка, огоньки, что зажигались в глазах каждый раз при появлении друг друга, скрыть было невозможно. Однако у всего хорошего было одно паршивое свойство – оно когда-нибудь заканчивалось. Однажды Сяо Чжань получил тяжелое ранение, от которого полностью оправиться не сможет – таков был вердикт доктора. Как солдат он был больше непригоден, и его должны были перевести на гражданскую службу при условии, если он переживет кризис и выкарабкается. Сяо Чжань мучился от боли, лежа в военном госпитале. Морфия не хватало на всех раненых, многим приходилось зашивать раны по живому и терпеть невыносимую боль, едва удерживаясь в сознании, а потом просто проваливаясь в забытье, когда они больше не могли терпеть болевой порог. Ван Ибо, наплевав на свои дежурства и обязанности, наплевав, что его будет ждать суровое наказание за нарушение дисциплины, ночевал подле койки Сяо Чжаня, пока тот пребывал на грани реальности и сна, охваченный агонией и муками. Ибо пытался облегчить его боль и ухаживал за раной, пока наконец Сяо Чжань не провалился в крепкий сон и его не перестала бить лихорадка. Ван Ибо молился всем богам, чтобы Сяо Чжань поскорее пошел на поправку, потому что если его состояние ухудшится, его заменят тем, кого еще можно было спасти, а этого Ибо не мог допустить, потому что это было равносильно смерти. Лучше Сяо Чжаня увезут далеко, в безопасное место, пусть сердце Ван Ибо разорвется от этой разлуки, но по крайней мере он будет жить. И боги услышали его отчаянную мольбу. Первое, что Сяо Чжань увидел, когда пришел в сознание и открыл глаза – был Ван Ибо. Белки его глаз были в красных прожилках, под ними пролегли темные тени, а выражение лица искажено непередаваемыми эмоциями вселенского горя, которое осветилось вспышкой надежды. Надежды, которую должны были забрать от него. - Ван-лаоши… То есть, рядовой Ван… Что с моей ногой? Ибо постарался взять себя в руки, выглядеть серьезным, но подарить улыбку – достаточно уверенную. Ведь если он позволит волю чувствам, разрыдается и будет выглядеть как слабак и сопляк, кто подарит силы и уверенность Сяо Чжаню, что всё будет хорошо? Ван Ибо сжал его ладони в своих, нагнулся ближе, чтобы Сяо Чжань видел только его лицо, так, будто во всем госпитале, во всем мире и во всей Вселенной они сейчас существовали только вдвоем. - Обещай мне, что ты будешь в порядке. Ты выздоровеешь и будешь продолжать улыбаться. Это приказ. И когда весь этот ужас закончится… Я вернусь к тебе. Слова, которые Ибо не осмелился озвучить. Он не сказал напрямик про серьезность ранения, но Сяо Чжань всё понял и так. Он сжал его пальцы в ответ, прикусывая губы, лишь бы сдержаться от сдавливающих горло эмоций. - Тогда обещай, что ты обязательно выживешь. Слышишь, Ван Ибо? Ты должен выжить. Иначе как я смогу улыбаться без тебя? Как я смогу жить без тебя? Слова, которые Сяо Чжань побоялся произнести вслух. - Улыбнись мне сейчас, – попросил Ибо. – Я люблю твою улыбку больше всего на свете. И Сяо Чжань улыбнулся, глотая безмолвные слезы, чувствуя, что тонет в спектре невысказанных чувств, которые душат его изнутри, но о которых он не может рассказать. Так же, как и Ван Ибо. Потому что если они скажут, их сердца просто разорвутся на рваные лоскутки. Чувства повисли в воздухе, как зависает мелодия от порванной нити музыкального инструмента, как тает звон хрустальных бокалов, как затихает эхо в морской раковине… Но даже невысказанные вслух, они остались в глубине их глаз, в линии молчаливых губ, даже в взмахе ресниц, взгляды из-под которых были направлены друг на друга – слишком громкие для них самих и слишком тихие, чтобы их услышал кто-то из посторонних. На память у них сохранилась фотография с пляжа Ча Ко, где весь отряд был в полном составе и улыбался, подставляя лицо морским брызгам и солнцу. Маленькое доказательство, что в этом мире даже во время войны можно было урвать кусочек искреннего счастья. Что оно было. Что они были. А потом Сяо Чжаня увезли от Ван Ибо. Его, который еще толком не мог стоять на ногах, положили на носилки, затем в машину, чтобы отвезти на вокзал и погрузить на поезд. Сяо Чжань этого не видел, но Ибо бежал за поездом до конца перрона, сбив дыхание, пока легкие не начали гореть изнутри, и смотрел вслед удаляющемуся железному силуэту, а эхо гудка продолжало звенеть у него в ушах. Сяо Чжань не узнает, какое наказание ждало Ван Ибо за несоблюдение военного протокола. Сяо Чжань не узнает, какое место занимал в сердце Ибо. Сяо Чжань не узнает, какие еще ужасы предстоит увидеть и пережить Ибо, и что в моменты самого глубокого отчаяния на его устах будет только одно имя. Но и Ван Ибо не узнает, как тяжело Сяо Чжань будет переживать их разлуку, но не посмеет ему об этом рассказать. И ни Ван Ибо, ни Сяо Чжань так и не узнают о тех людях, о которых они говорили тогда на пляже – которые ждали бы их. По возвращению Сяо Чжаню начали сниться кошмары, заставляя просыпаться в холодном поту и судорогах, вновь и вновь переживая ужасы войны, потерю товарищей и боевые ранения. Он всегда был один и поначалу забивался в угол комнаты, закрывая уши ладонями и крича, потому что не мог справиться с шумом и отчаянными, душераздирающими воплями в своей голове. Ему казалось, что всё повторялось: взрывались бомбы и подрывались мины, его друзей разрывало, и их крики тонули в охвативших терзаниях. Многим после войны ставили посттравматический синдром, потому что каждому, кто принял участие в боевых действиях, было не избавиться от пережитого ужаса, он продолжал их преследовать как призрак. Физические раны могли затянуться, но душевные никогда не затянутся, они уродливыми шрамами останутся на сердце и на душе, как напоминание, как клеймо. Со временем Сяо Чжань приспособился уживаться со своими кошмарами. Со временем ко многому привыкаешь, и оно превращается в часть твоей жизни. Сливается с тобой, как неотделимый кусок твоей плоти. Только письма от Ван Ибо поддерживали в нем фитиль жизни, чтобы не сойти с ума. Так же как для Ван Ибо Сяо Чжань стал тем смыслом жизни, за который он продолжал цепляться, отдавая долг родине и воюя за свою страну. Сяо Чжань писал ему только о хорошем. Потому что Ибо не стоило о нем переживать и сильно беспокоиться. Ибо было хуже хотя бы потому, что он находился на передовой и продолжал терять товарищей и видеть ужасы, которые происходили прямо у него перед глазами. Если Ибо узнает, что Сяо Чжаню снятся кошмары, как будто он до сих пор на поле боя, то почувствует себя плохо, а Сяо Чжань этого не хотел. Он придерживался правила, что мог выслушать кого угодно, чтобы облегчить его ношу, и другие люди могли поделиться с ним своей болью, ведь разделив ее с кем-то, человеку станет легче. Но Сяо Чжань не мог позволить рассказать кому-то о своей собственной боли, тем более Ван Ибо. Ведь поделившись с ней, он не облегчит, а лишь удвоит ее: вместе с ним будет страдать человек, который дорог его сердцу, и Сяо Чжань не мог этого допустить. Все письма тщательно проверялись и нужно было быть очень острожными с контекстом. Это было так мучительно, когда не можешь сказать ни вслух, глядя в глаза человеку, ни даже письменно выразить все переполняющие тебя чувства. Всегда сдерживаться в то время, когда был готов взорваться от переливающихся через край эмоций. Письмо Сяо Чжаня. «На гражданке не так уж и плохо. Работа и еда по расписанию, ночую в теплой постели дома. Нет этих дурацких джунглей и комаров! Могу принять теплый душ вечером перед сном. Кстати, у меня подозрение, что наша кухарка в столовой как-то странно на меня посматривает… И не только кухарка. Уборщица, девушки на телефонной линии, девушки, разгребающие тонны документов, и даже несколько мужчин… Я что, так жалко выгляжу? Полным неудачником, раз меня развернули с фронта и вернули к рутинной работе? Иногда мне даже дарят булочки… Черт возьми! За кого они меня принимают? Что насчет тебя, Ван-лаоши? Как проходят твои увольнительные? Надеюсь, ни одна вьетнамская красотка еще не успела завоевать твое сердце? Не забывай, что дома тебя ждут земляки! Не поддавайся чужеземному очарованию!» Письмо Ван Ибо. «Как твоя нога? Уже, наверное, бегаешь-прыгаешь как горный козлик? Хотел бы я на это поглядеть! Когда твои сослуживцы увидят твои рьяные пляски, то наверняка пожалеют, что дарили тебе по одной булочке, а не по две. Или три. Кстати, о булочках. Безумно скучаю по баоцзы… Мечтаю, как вгрызусь в нее и смачно откушу сочный кусок… Так давно не ел баоцзы, так давно не чувствовал их вкуса… Боюсь, что вскоре и вовсе забуду, какие они… Поскорее бы вернуться и есть их каждый день! И кстати, о девушках на твоей работе. Уверен, что они тебя просто жалеют? Может, они положили глаз на бравого капитана, вернувшегося с фронта? Ты смотри, оглянуться не успеешь, как могут окольцевать! И не поделить. А если за тебя будут драться, то поединок будет не на жизнь, а на смерть… хуже, чем на фронте. Мне уже жаль этих девушек. Постарайся не расстроить их, пока они не напридумывали себе лишнего!» Письмо Сяо Чжаня. «Навряд ли какая-нибудь девушка захочет выйти замуж за такого калеку – я же теперь хромой. Ну, спасибо хоть на том, что не косой! Да я и не думаю, что когда-нибудь смогу вообще жениться. Иногда мне кажется, что я не смогу создать семью, помня, что пережил на фронте, и что, если когда-нибудь меня снова призовут воевать, я должен буду оставить свою семью на неизвестность… Мне бы это не хотелось. Давай не будем о грустном и поговорим о погоде! У нас тут первый снег, мокрый, правда, но всё же…» Они переписывались обо всем на свете, о любой мелочи и ерунде, о своих коллегах и товарищах, о том, что кушали – только не о военных действиях, лишь кратко упоминая локации, куда перебрасывали Ибо. Сяо Чжань поддерживал его родителей и во многом им помогал, став практически их сыном, пока родной ребенок воевал на войне. Письма Сяо Чжаня. «Я подумал, что мог бы написать мемуары. Ван Ибо, что ты об этом думаешь? Наши потомки должны знать, как ужасна война! Чтобы не повторять наших ошибок. На самом деле, я бы не очень хотел об этом вспоминать, но думаю, что в память о наших товарищах должен это сделать. Чтобы люди, которые это прочитают, знали имена тех, кто пал и не вернулся. Ведь имена многих канут в лету… Но пока хоть один человек помнит о них, они не умрут и останутся в наших сердцах». «Ван-лаоши, как твои дела? Давно я не слышал о твоих великих подвигах! Сколько комаров тебе удалось убить за ночь? Сколько звезд удалось сосчитать? Сколько дырок на своих носках удалось зашить? Наверное, ты теперь мастер по убиванию комаров и шитью носков, и заслуживаешь почетную грамоту. Когда вернешься, я непременно подготовлю их все для тебя». «Ван Ибо, чем ты там так занят? Развлекаешься и проводишь время с прекрасными вьетнамскими феями? Уже, наверное, забыл, каковы на вкус родные баоцзы, и сменил предпочтения на вьетнамские блинчики? Так и узнал, что веры тебе нет! Мне рассказать об этом твоим родителям?» Письма Ван Ибо. «У меня всё хорошо – настолько, насколько это может быть на фронте. Сяо-лаоши и родителям не стоит волноваться, пожалуйста, обязательно передай им об этом. Я знаю, что это не уменьшит ваше беспокойство, но всё же. Начался период муссонов, погода отвратная, многие болеют». «Ненавижу этих комаров. Когда же они закончатся? Сколько ни убивай – их целые полчища, вот кто наши истинные враги!» «Нас перебросили с севера на юг, я уже забыл, как выглядит снег…» С каждым разом письма от Ван Ибо начали приходить всё реже и всё короче, он был занят по службе, получал повышение, и его переводили из одной точки в другую. Сяо Чжаню казалось, что он неумолимо теряет его. Раньше Сяо Чжань по несколько раз за день мог бегать на почту и постоянно проверять почтовый ящик, даже подумывал устроиться работать почтальоном, чтобы все письма проходили через его руки, но чем больше времени проходило, тем быстрее таял его запал. А вместе с этим и силы, подпитывающие его унылое гнетущее существование. Интересно, где сейчас был Ван Ибо? Хорошо ли он кушал, крепко ли спал? Был ли здоров? Сяо Чжань хотел знать. Больше всего на свете ему нужно было удостовериться, что с Ибо всё хорошо. А может, не было никогда никакого Ван Ибо? И Сяо Чжань сам его придумал – как воображаемого друга, чтобы не сойти с ума на фронте? И даже письмами обменивался сам с собой, чтобы тешить себя несбыточными надеждами? Когда Сяо Чжань почти потерял надежду дождаться весточки от Ван Ибо, ему принесли конверт – не по почте, лично, кто-то из сослуживцев, кого тоже вернули на гражданку. Сяо Чжань схватил письмо дрожащими руками, рассеянно поблагодарив, и побежал, спотыкаясь и сбивая дыхание, домой, чтобы поскорее раскрыть и прочитать, чуть не порезав пальцы канцелярским ножом. «За столько лет насмотревшись на то, как люди теряют себя и свою личность, превращаясь в монстров, мне казалось, что меня постигнет та же участь. Но со временем ко многому охладеваешь, а сердце превращается в камень. Стирается грань между многими вещами: тем, что правильно и неправильно, что должно и что нет, добром и злом, моралью, нравственностью и добротой, что они вообще существуют… и ты начинаешь забывать, что должен оставаться человеком. Нас растили как животных на убой, когда мы просто хотели умереть как люди, а не пушечное мясо. Но что мы могли поделать? Ведь мы родились во время войны, и у нас не было выбора. Я не знаю, удалось ли мне остаться человеком, узнаешь ли ты меня, если снова увидишь, но хочу, чтобы ты знал, что в самые тяжелые моменты, чтобы не потерять себя, я вспоминал тебя. Я стремился служить на благо своей страны… но, когда обернулся, обнаружил, что моя Родина стояла прямо у меня за спиной. Я увидел тебя. Ты стоял и улыбался: в порохе, истощенный и грязный, но ты улыбался. Мне. Вместе с тобой ветер с моря принес соленые брызги и песок. И тогда я понял, что моя страна – это ты. И то, что я хочу защищать изо всех сил – это ты. И то, что я люблю больше всех… это всегда только ты. Ты – мой дом, в который я хочу вернуться, Сяо Чжань. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу это сделать и вернуться как человек Ван Ибо, от которого ты не отвернешься и не откажешься, и если я снова увижу тебя, то тогда вновь смогу дышать». Это было последнее письмо от Ван Ибо. По щекам Сяо Чжаня скатывались молчаливые слезы. Он прижимал письмо к своей груди как нечто драгоценное, как будто из него мог материализоваться Ибо, словно вместо клочка бумаги он крепко обнимал его. Письмо помялось и было влажным от слез, но оно было написано китайской тушью, которая не стиралась в воде, и каждый иероглиф был запечатлен в вечности – сколько бы лет ни прошло, оно сохранится как послание из прошлого потомкам будущего, и каждая строчка была выжжена словно тавром на внутренних веках Сяо Чжаня. Ван Ибо… Где же ты? Сяо Чжань потонул в безмолвных рыданиях и крике. Вернись ко мне.

* * *

1992 год. Война наконец-то завершилась, однако кошмары Сяо Чжаня вовсе не закончились. Они продолжали его преследовать на протяжении многих лет, и когда ему казалось, что его наконец-то отпустило, что он снова может жить обычной жизнью, иногда на него снова накатывало. Своими цепками лапами они словно дожидались момента, когда Сяо Чжань расслабится и не будет думать ни о чем плохом, а потом хватали его за горло, заставляя просыпаться в холодном поту. Жизнь стала серой однообразной рутиной, так и не вернувшись в мирную колею, иногда до потери воздуха такой удушающей, что терпеть было невозможно. Но Сяо Чжань обещал Ван Ибо, что будет жить. Скрепя сердце, стиснув зубы и сжимая кулаки, не зная, как в итоге сложилась судьба Ибо, где он был и как поживал, но стараться улыбаться. Жить с призрачной надеждой, что когда-нибудь они встретятся снова. Однажды под Новый год в квартиру Сяо Чжаня позвонили. Он никого не ждал. В его жизни давно не было праздников. А может это была запоздалая доставка чего-то там, что он уже забыл, что заказал. Но это было лучше, чем доставка, и лучше любого подарка за последние годы, о котором Сяо Чжань мог только мечтать, что даже не поверил своим глазам и просто застыл на месте. Может, подсознание просто решило сыграть с ним в злую шутку, и это была лишь игра его воображения, но он решил подыграть и поддаться. Сяо Чжань и не надеялся, что когда-нибудь снова увидит его. Вот так прямо на пороге. Как будто он просто возвращался с работы, а Сяо Чжань всегда его ждал и встречал в коридоре. - Ну привет, капитан, – услышал Сяо Чжань голос, который остался на задворках его памяти, а перед глазами предстала гремлинская ухмылка, такая же, какой он ее и запомнил. Воспоминания с тех времен успели померкнуть подобно выцветшей фотографии, а сейчас оживали на глазах – как на картине, на которой обновили краски. - Это… не сон? Я ждал тебя всё это время. - Я вернулся. К тебе. А я всё время ждал встречи с тобой. Он почти не изменился и в то же время был совсем другим, одновременно родным и чужим. Повзрослевшим, черты лица заострились и осунулись, появились морщинки и парочка боевых шрамов, пропал тот юношеский блеск в глазах, и всё же взгляд вовсе не был потухшим, наоборот – увидев Сяо Чжаня, лицо Ван Ибо озарилось улыбкой. Так, словно снова обрел смысл своей жизни. И снова мог дышать. Сяо Чжань улыбнулся Ибо в ответ, а потом порывисто обнял его. Больше не нужно было слов. Не фантом и не больное воображение, не иллюзия и не фантазия, которые никогда не сбудутся и не станут реальностью, которые раньше были лишь наваждением, и каждый раз рассеивались как туман на заре. А человек. Живой, настоящий. Которого можно было коснуться и почувствовать его тепло в ответ, чье сердце билось в унисон, и который стремился к нему так же отчаянно. Свои лучшие годы они отдали службе своей стране. Могли ли они теперь быть счастливы, просто как Ван Ибо и Сяо Чжань? И стать тем маленьким оазисом друг для друга, клочком земли и целым миром, в котором нашли свое спасение и утешение. На этот раз, когда кто-то из них просыпался от кошмаров или своего собственного крика, сильные руки обволакивали и сжимали в крепких объятиях, прогоняя дурные сны и даря ощущение умиротворенности и защиты. - Я рядом. - Никогда не уйдешь? - Никогда. И в тишине было слышно их дыхание.