Нечестно

После долгого затишья на душе сложно поверить, что то, что однажды так ярко горело в сердце, снова может зажечься. Что оно способно отдать еще хоть часть себя, будто там осталось что отдавать. Вот и Кэйе сложно, и когда он чувствует в груди знакомое тепло, когда совершенно искренне, чуть пьяно смеется над шуткой Чайльда, которую он рассказывал Альбериху не раз и не два. Почему-то она не становится от этого менее смешной. «У этого нет будущего», — думалось капитану вначале. Сложно было отрицать влечение, симпатию, интерес, притом весьма взаимные, потому что как легко для Кэйи читалось это в голубых глазах предвестника, когда им случалось встретиться без чинов, просто как товарищей по команде, или при редких приездах Чайльда в Монд. Но он не возражал. Сложно возражать против компании, в которой именно из-за понимания в вас того, кто вы, легче сбросить весь этот флер и быть, ну… просто человеком. Это вежливость и понимание в избегании тем, которые касаются работы, и мало с кем Альберих может так легко держаться. Отдохнуть Он боялся. Пугало непонимание, что в этом рыжем предвестнике так задело его, что каждая его шутка вытягивала из Кэйи улыбку, что он чаще искал встреч с Чайльдом, что почему-то рядом с ним становилось спокойнее, с ним Кэйа не хотел оглядываться назад. Пугало то, как ему больше и больше хотелось сказать об этом Чайльду, но он знал, что это будет неуместно. Что это ни к чему не приведет. И тем более казалось, что облачить в слова то, что он чувствует, полноценно не получится. То, как Альберих решил это сказать — пустить все на самотек в кои-то веки, сказать себе «будь что будет», когда он ответил на поцелуй Чайльда, неожиданно мягкий, с ощущением теплых рук на талии, крепких, но от сжатия не больно, просто словно предвестник боялся, что Кэйа ускользнет. Как боится ребенок, поймавший птицу: страшно навредить, но ведь она же может улететь. Кэйа никуда не девается. И теперь он так же в руках Чайльда, лежат у капитана на кровати. Свет заглушен, бутылка вина, которую принес предвестник, неожиданно посреди ночи появившийся на пороге дома Альбериха, опустошена и выброшена. И то, как держат его руки Чайльда — уже другое. Он не боится, что Кэйа покинет его, но словно хочет оградить его от всего мира собой, и Альбериху почти больно знать, что именно он сможет. Он знает, как силен Чайльд. Сильнее, чем Кэйа когда-либо сможет стать. Потому что если он готов умереть за тех, кто ему близок, то Тарталья будет жить ради них. Он пообещает сразить всех, и прекрасно и пугающе одновременно знать, что он абсолютно точно сдержит это обещание. — Это нечестно, — бормочет Кэйа в то небольшое пространство между ними, хмурится, рассматривая веснушчатое лицо и осторожно проводя кончиками пальцев по щеке Чайльда. — М? — Тарталья отзывается тоже негромко, сонно, уже успел задремать. — Нечестно то, как сильно я тебя люблю, — Кэйа говорит, и так смущает, когда предвестник открывает глаза и смотрит прямо в его собственные. Это редкие признания, особенно со стороны Кэйи, но тем более весомы они для них обоих, когда оказываются озвучены. Это обещание. Это благодарность. Это жалкая попытка обернуть в слова то, что в них обернуть нельзя, но то, что оба они понимают. Альберих вздыхает и зарывается пальцами в рыжие волосы, выдыхает расслабленно, — я должен бы злиться на тебя хоть чуть за то, что ты посреди ночи вдруг появляешься, снова не предупредил, а у меня, между прочим, есть работа. — Но? — отзывается Чайльд, и Кэйа отводит взгляд, не в силах смотреть на эту понимающую игривость в голубых глазах, на эту улыбку. Становится слишком тепло. Словно еще немного и Кэйа просто рассыпется на части. — Но это ты. И ты снова здесь спустя месяцы. Это не письмо от тебя, а целый ты. Я не могу злиться, — честно отвечает Кэйа, перебирая рыжие пряди немного рассеянно. А затем его обнимают крепче, и он не может сопротивляться желанию просто закрыть глаза и склонить голову за теплом ладони, которая оказывается у него на щеке. — Это я, Кэй. Я обещал, — Кэйа слышит смешок, то, как Чайльд улыбается просто по его тону, а затем жмурится, когда предвестник целует его в щеку, — и я тебя люблю. — Спи, — фыркает Альберих и прижимается к теплой груди Тартальи, слышит, как он смеется, и все в нем спокойно и так согрето этой нежностью и мягкостью, что Кэйа боится, что он будет слишком сильно скучать по этому, когда Чайльд снова уедет. — Я никуда не денусь, — говорит предвестник, мягко поглаживая капитана по спине ладонью. Это заверение. Это успокаивает. Кэйа цепляется пальцами за его багровую рубашку. Теперь точно никуда не денется.