моменты нашей любви.

Если честно, я давно в плену твоих нежных вопросов «как ты?», что я получаю несколько раз на дню. Даже когда мы целый день проводим дома ты можешь спросить это настолько буднично, настолько заботливо, что я даже не пошучу в ответ. Когда мы порознь друг от друга, ты в сообщениях ласково называешь меня солнышком и тихо смеёшься в трубку, когда я в сотый раз отвечаю тебе «я в порядке» и пересказываю череду событий, свидетелем которых ты не был. Ты всегда рядом, когда мой ответ отличается от обычного. Тебе порою приходиться выслушивать мои истерики из-за плохого конца слезливой мелодрамы или придерживать, дабы я не упал от распирающего меня счастья. Терпеть это всё, наверное, энергозатратно, но ты из разу в раз просишь меня не извиняться за мои эмоции. Говоришь, что я волен чувствовать всё что угодно. Говоришь, что всегда рядом. И правда. Я чувствую твоё присутствие везде. В спальне снова небрежно валяется твоя футболка, в ванной прилежно стоит зубная щетка. В прихожей разбросана твоя обувь, а за рабочим столом кипа конспектов. Ты не любишь убирать, и я часто шутливо спихиваю тебя с помятой после сна постели, дабы собственноручно застелить её обратно. Тихо переставляю кроссовки и выкидываю обёртки от наших любимых конфет, чтобы они не мешали тебе сегодня вечером учиться. Несмотря на всё это, сильнее всего твоё присутствие ощущается на кухне. Нет, не в немытой после завтрака посуде и тапках под столом. А во вкуснейшем запахе печенья прямо из духовки, в забитых полках холодильника едой, в заботливо оставленном йогурте и милых записочках на контейнерах. Последняя конфета в вазочке на барной стойке всегда остаётся мне, даже если она по праву твоя. Ты не прикоснёшься к блинам пока не наемся я, даже если два часа пёк их, не отходя от плиты. И я ценю это больше, чем грязный носок под кроватью. Знаешь, даже если я обижусь на этот носок — то мы спокойно сядем и обговорим это. Ты терпеливо напомнишь мне, что я волен раздражаться даже из-за мелочей и будешь держать мою руку, пока я буду возмущаться на существование стирки и корзины для грязного белья в нашем доме. Кивнешь и уверишь в том, что больше такого не повторится. И мне становится легче. Мы вместе учимся любить и прощать, смеяться и целоваться. Когда мы одной ночью говорили об этом на балконе, согревая ладони о кружки с чаем, ты сказал, что научился у меня закатывать глаза. Тогда я ответил, что научился у тебя ужасно шутить. Но оба знаем, что друг для друга мы намного больше чем шутки. Иногда у меня появляется ощущение, что мы с тобой одно целое. Особенно когда ты крепко прижимаешь меня к себе, окутывая тонким шлейфом дорогого парфюма, которым пропахли едва не все вещи, включая меня. Особенно когда трепетно оставляешь поцелуи-бабочки по всему моему лицу, заглядывая в мои глаза так, словно перед тобой самая дорогостоящая драгоценность. Особенно когда прижимаешься своими искусанными губами к моим, позволяя почувствовать клубничную гигиеническую помаду, а иногда мятную жвачку. Однажды ты сказал, что мы, видимо, предназначены друг другу самой судьбой. Я улыбнулся, открывая взору свои ямочки на щеках. Знаю, ты их обожаешь. Вспомнив слово, вертевшееся на языке, я повернулся и заглянул в твои глаза. — Мы словно соулмейты, Чонсон. Ты улыбнулся мне в ответ. Со всей своей бесконечной нежностью. — Как бы там ни было, — твоя рука потянулась к моей, сплетая наши пальцы вместе — я люблю тебя, Чонвон. Наши имена звучали странно с уст друг друга. Привыкшие к разного рода милым прозвищам, мы тихо посмеялись в унисон, разгоняя напускную серьезность момента. Мне не пришлось искать в себе ответ на твои слова. — Я тоже люблю тебя. И я буду уверен в этом до последнего вздоха.