рядом.

— угх, чёрт, блядство. — хосок выругался и склонился над столом, опираясь на ослабевшие тонкие руки. бутылки из-под дешёвого алкоголя, расставленные в хаотичном порядке, зазвенели от резкой тряски. мужчину тошнило от количества выпитого, на языке осел неприятный привкус, кружилась голова и сознание заволакивал такой желанный мутный туман. слава всем Богам, что пока не тянуло блевать. уборку своей скромной квартиры на седьмом этаже хосок физически бы не осилил. сегодня был его день рождения, для большинства людей всё-таки довольно приятный праздник, но когда ты абсолютно одинок и не в самом стабильном психическом состоянии, то жалкое напоминание соцсетей о том, что ты стал на год старее очень тяготили.        в прошлой жизни, лет пять назад, у хосока было много друзей, вменяемое общение с родственниками и даже, Боже мой, свои фанаты. два года назад мужчина почти перестал писать музыку и все те, кто ещё не забыл его до этого момента, стёрли остатки воспоминаний из своей памяти. в прошлой жизни у хосока был юнги.       мужчина зажмуривает глаза до боли, до красных пятен, стараясь прогнать навязчивые воспоминания. юнги в его рубашке, юнги за работой, юнги в постели, юнги улыбается и говорит, что любит. в их отношениях всё было очень хорошо до определённого момента. до измены хосока по пьяне, если быть точнее. музыкант думал, что юнги простит, но он не простил. не кричал, не обвинял, не выговаривал. смотрел. тот взгляд будет преследовать хосока до могилы. человек, который любил другого так, как любить просто нельзя, был предан. вся боль, что юнги получил, была в том взгляде, в тех тёмных, лисьих глазах. хосок тогда извинялся, хотя понимал, что отношения, как разбитый стакан, который склеили, не будут прежними. юнги извинился, сказал, что такое простить может и в его силах, а забыть нет, и ушёл. ушёл навсегда. нет, сначала он отправлял открытки по праздникам, что-то писал, так было на протяжении года, а потом…пропал, совсем. хосок не видел своего любимого человека более трёх лет. мужчина не знал где он, с кем он, в отношениях или одинок, жив ли вообще. однажды хосок, конечно, набрался смелости и подошёл к другу юнги, чимину, известной модели, но тот презрительно окинул музыканта взглядом, прошипел: «жалкое зрелище!» и ушёл. у других знакомых тоже узнать ничего толком не удалось.       это походило на сумасшествие. карьера хосока итак летела стремительно вниз из-за его алкоголизма, а после ухода юнги, который как мог, но тянул мужчину к свету, разрушилась окончательно. музыка не писалась, про вдохновение говорить было нечего. вина за хосоком была, он это осознавал, и принял бы обстоятельства такими, какие они есть, если юнги заблокировал бы его везде, а не просто пропал. соцсети, прежний номер телефона, всё было удалено. вероятно, юнги начал новую жизнь, переболел своё несчастье и отпустил, пока его горе-бывший разрушал себя в самобичевании. иногда хосок видел возлюбленного в прохожих, подбегал к ним, а потом извинялся, потому что в очередной раз обознался. люди глядели на него с сожалением и печалью, сочувствуя его горю, но ничем помочь не могли. после юнги хосок больше не смотрел в сторону ни одного мужчины, ни одной женщины, хотя и посещал клубы с завидной регулярностью. иногда музыкант смотрел на дверь и ожидал, что она откроется, в квартиру войдёт юнги, как всегда сонный, уставший после работы, но улыбчивый и мягкий, потому что стралася оставлять весь негатив за пределами дома, чтобы не тревожить своего талантливого любимого. но квартира не открывалась. никем. два года назад намджун предлагал начать карьеру сначала, пролечившись перед этим в больнице для алкоголиков, но едва успел увернуться от кинутой в него бутылки. больше к хосоку он никогда не приходил. тот, в прочем, почти и не вспоминал о друге.       было давно уже заполночь, почти перед рассветом, когда хосок оставил свои потуги написать хоть какую-то музыку. всё выходило коряво, плохо, некрасиво, ни разу не мелодично. в квартире было холодно, музыкант кутался в тонкий плед, который почти не справлялся со своей задачей грелки. хосоку послышался звук проворачиваемых ключей, тихо открывшейся двери. мужчина насторожился. воры? но откуда у них ключи? в прихожей прозвучали тихие, мягкие, осторожные шаги. хосок подскочил с дивана. так ходил только юнги. тот как раз появился в проёме комнаты. — ю.юнги? — хосок проморгался, скинул плед с плеч. юнги улыбнулся, как всегда обнажая дёсны, покачал головой. на нём была одежда, такая же, как и три года назад, когда он уходил, а на плече был старый и потрёпанный рюкзак. хосок подумал бы, что нужно меньше пить, но сегодня-то он был абсолютно трезв. — но как? ты откуда? голоден? может быть, чаю? — мужчина заметался, подошёл к юнги, положил руку на чужое плечо, не веря, что всё, что происходит — реально. — давай чаю. — голос юнги хриплый, будто молчал целую вечность. он положил рюкзак на пол, обходя хосока и садясь на диван. — сахара три ложки, помнишь? — конечно, хосок помнил. он помнил каждую мелочь, всё, что юнги любит, всё, что ему нравится. — ты погоди, я с-сейчас. Господи, это правда реально? как же… столько лет. я рад, ты не подумай, я так рад! столько лет тебя не видел, это же как же, ох… — хосок бежит скорее на кухню, ставит трясущимися руками чайник, постоянно оборачивается на сидевшего в комнате юнги. тот как-то грустно улыбается. — я, не переживай. — тёмные и внимательные глаза следят за хосоком, который почти падает в кресло напротив и дрожит от волнения. — где ты был всё это время? что случилось? я не знал, что с тобой, а не один из твоих друзей мне ничего не ответил. как ты? — хосок старался удержать льющуюся через край радость, улыбку и слёзы счастья, хотя как раз это совсем не выходило. — где был, там уже нет. давай оставим эти вопросы на потом? — юнги наклоняет голову в бок, улыбается так, как мог только он. хосока затопляет нежность. он скорее бежит наливать чай и семенящими шагами идёт обратно, чтобы не разлить напитки. юнги тихо благодарит, принимая кружку из чужих рук. хосок отмечает, что руки у его любимого холодные, сам он значительно похудел. — ты так и пьёшь, хосок. — юнги смотрит на стоящие рядком бутылки, осуждает и поджимает бледные губы. — намджун же приходил, звал тебя к ним в группу, он до сих пор переживает за тебя. почему не лечишься? — хосок удивлённо вскидывает брови: откуда юнги знает намджуна? они виделись ровно один раз и больше не пересекались. вопрос почти слетел с губ, как юнги продолжил: — хосок, я же переживаю. меня нет, а ты себя губишь. зачем, милый? ты так легко пристрастился к выпивке…я помню, это случилось после смерти твоего брата, чонгука. он так много для тебя значил. для нас. — юнги вздыхает. — но ни я, ни он не хотели бы для тебя такой жизни. хосок, давай бороться за счастье? поднимайся, вся жизнь ещё впереди, хосок! — юнги сводит брови к переносице, говорит торопливо, сбиваясь. но время он замолкает, отпивая маленькими глотками чай. у хосока трясутся руки. он залпом, по привычке, опустошает свою кружку и смотрит на вернувшегося своего самого дорогого человека. — да, юнги, я всё для тебя!.. — начинает хосок, но юнги останавливает его движением руки. мужчина замирает поражённо. — я знаю, хосок, что ты всё для меня, знаю. и верю. давай, у тебя получится. — юнги наклоняется к ноутбуку и смотрит наработки хосока. — ты как всегда талантлив, милый. вложи только немного больше души и искренности, и будет очень хорошо. — хосок слушает, подмечая каждое слово, каждое замечание, кивает, как болванчик. — времени много, хосок, знаешь же? — юнги отставляет на столик пустую кружку. — спать пора. завтра у тебя будет больше сил для работы, верно? давай. — юнги подходит к оробевшему мужчине, обнимает его за шею. хосок утыкается в чужой живот, вдыхает воздух полной грудью. в голове яснеет, словно мысли раскладываются по полочкам, на душе становится так спокойно. юнги гладит музыканта по волосам, холодными ладонями касается шеи, и прикосновения ощущаются, как ожоги. — ты прав, давай пойдём в постель. у меня столько к тебе вопросов, но если ты не хочешь сейчас говорить об этом, то мы и не будем. как я рад, что ты снова здесь, я так по тебе скучал, юнги, мне тебя так не хватало. юнги, я люблю тебя, веришь? мне таж больно от того, что я сделал тебе больно, прости, прошу… — судорожно шепчет музыкант, поднимает свой взгляд вверх. юнги улыбается, кивает. — ш, конечно, я тебе верю. я тоже скучаю, хосок. мне тебя очень не хватает и мне так холодно. — юнги морщится, а хосок сразу подскакивает, накидывает плед на худые плечи. — идём в спальню под одеяло. сейчас не топят, но я достану обогреватель, ты погоди. — хосок бегает туда-сюда, пока юнги расправляет постель и достаёт из рюкзака сменную одежду. он не говорит музыканту, что его холод иного рода и изгнать его уже не выйдет. — спасибо, милый-милый… — юнги тянет гласные. хосок помнил эту песню, положенные на стихи одной русской поэтессы. мужчина чего-то пугается, сердце клокочет будто бы в горле. — грейся, юнги, холодно больше не будет! — заверяет хосок, притягивая юнги к себе, обнимая, грея, отдавая всё тепло, накопленное за три года. юнги только грустно-грустно улыбается. он ждёт, когда хосок, сильно утомлённый после пережитых эмоций, засыпает. на локтях поднимается выше, чем музыкант и целует того в лоб. напевает тихо, как колыбельную, смотря как за окном, не скрытым за тяжёлыми шторами, начинается день. — я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой. я ответила: «милый, милый! и я тоже умру с тобой!» это песня последней встречи. я взглянула на темный дом. только в спальне горели свечи равнодушно-желтым огнем… — юнги заканчивает тихую песню, снова целует нежно-нежно хосока в лоб, чему-то вздыхает, утирает слезинки.

к ярко разгоревшемуся рассвету в квартире хосок был один.       утром хосок подрывается с кровати, смотрит по сторонам, взглядом ищет юнги. в доме пусто, он один. нет ни рюкзака, ни каких-либо вообще признаков присутствия другого человека. хосок почти в панике смотрит на журнальный столик. одна из кружек была полностью наполнена, на дне даже не размешан чай. музыканта затрясло, после осознания. юнги. здесь. не было. хосок падает на колени на грязный пол и смотрит куда-то в потолок, сложив руки в молитве.       хосок, словно ничего не осознавая, как на автомате, убирается в квартире, выкидывает и пустые, и полные бутылки, убирает всё-всё, протирает везде пыль. почти неверящим взглядом окидывает чистые комнаты. мужчина достаёт телефон, пишет что-то намджуну, надеясь, что слова юноши, о том, что его друг о нём всё ещё помнит — правда, а потом идёт в спальню и падает лицом в одеяло, вдыхая запах ткани и пыли, надеясь вспомнить запах юнги, переворачивается на спину и утрешняя ужасная мысль накрывает с головой, придавливает могильной плитой. хосок заходится сначала в глухих всхлипах, а затем и рыданиях. слёзы беспрерывно текли из глаз и их тут же зло растирали по покрасневшим щекам. хосок плакал, кричал от отчаяния, пропуская через себя все три прошедших года. ужас, боль, страдание, вина, сожаление о потерянном времени, жизни накрыли и сдавили грудь музыканту, не давая нормально вздохнуть. когда позвонил намджун, хосок не смог сказать и двух слов, тупо слушая чужой взывающий к ответу голос. собрав все силы, какие только остались, прошептал трясущимися губами: «я перезвоню». друг остался удовлетворён ответом, а хосока снова накрыло волной истерики. и ещё раз. и ещё. хосок проводит в этом состоянии до вечера, пока воспалённый и уставший разум не отключается, и музыкант засыпает.        чимин сидел в своей квартире и пил крепкий чёрный чай с тремя ложками сахара. такой, какой любил юнги. сегодня было ровно два года, как его лучший друг и вдохновитель был мёртв. год юнги пытался бороться с собой и своими принципами, порывался вернуться к хосоку (а чимин порывался сломать музыканту лицо за своего друга). однажды просто не выдержал.       чимин пришёл как-то к другу, занёс еды, потому что юнги упорно выходил из дома только ночью и то очень редко, и застал его мёртвым. юнги наконец-то избавил себя от мук, решив перестать бороться и восстанавливаться, идти к новой жизни.       однажды чимин справится со своей болью и ненавистью к человеку, который стал причиной смерти его лучшего друга, и расскажет обо всём хосоку, покажет небольшую могилу с улыбающимся, ещё живым, юнги. однажды, обязательно однажды, чимин расскажет всё и, вероятно, никому, от этого не станет легче, кроме хосока, который сохранил в памяти слова явившегося впервые за три года юнги (музыкант не хотел и не стал разбираться, был ли это мистический призрак, пришедший попрощаться, или только игра воображения), восстановит свою карьеру, ради самого близкого человека, которого он хранит в своём сердце. рядом.