Триста, но без трактористов

      На удивление, в школьном туалете пахнет даже сносно, хотя нельзя не учесть вклад Юры в этом плане. В конце концов, именно благодаря Татищевским ежедневным-ежечасным визитам (за исключением выходных, конечно) здесь пахнет не толчком, а табаком. Многим и этот "аромат" не кажется чем-то приятным, но они просто не были в уборной (если школьные санузлы можно так назвать) этажом ниже: там никто не курит. Поэтому все дружно смирились с тем, что есть. Меньшее из двух зол, так сказать.       Был лишь один человек, который не был "за" душистый табачный дым. И этого человека послали бы нахуй все третий и четвёртый этажи (включая ОБЖ-шника и трудовика, которым Юра пару раз стрелял сигаретки), если бы узнали, что он отговаривает Татищева от "освежительствования" воздуха. Юра бы сам послал, но прекрасно знал одно: Костя Уралов мало того, что реально пойдёт на вполне себе конкретный хуй, да ещё и отсосёт его в придачу. Не то чтобы Юра против, на самом деле, но если Костю и слать, то в пизду. Хотя, учитывая половину параллели шестиклассниц... Не, вопреки даже им, всё равно не пойдёт.       Можно ли называть приятелем того, способности чьего рта знаешь не понаслышке? И это мы сейчас не про способность разговаривать отборной русской речью, единственными цензурными элементами которой будут только союзы и предлоги. Пожалуй, многие люди бы сказали, что нет. Но чхать они хотели на этих "многих". Ну, не можется перестроиться после стольких лет называть друг друга не "приятель", "товарищ" или "друг". Все эти "парень" и "бойфренд", "любимый", "зайка" — для Московского и Романова. Для Татищева и Уралова такое не катит. Полшколы считает первого заядлым курильщиком и гопником, а второго все знают... Просто как "сурового чела" рядом. Поэтому, даже когда по остальной половине учебного заведения прошёлся слушок о том, что эти двое мутят, и причём даже не гашиш (а это многого стоит в современных МБОУ СОШ) — никто не заикнулся о том, что они встречаются. Енисейский, правда, пытался что-то там вякнуть по типу "ещё один в моих войсках", но ему быстро заткнули рот, дав понять, что такие шутки в отношении Кости и Юры — неуместны. Это если судить по пересказу Уралова. По Юриной версии там куда больше брани и кулаков.       В отношениях ли они? Да, и это даже не секрет. Встречаются ли? Нет. Вернее, в привычном понимании, ответ положительный, бесспорно. Но нельзя использовать слово "встречаются" про их дуэт. Нельзя и всё: все приняли за аксиому, без вопросов и обсуждений. Однако, если бы объяснений кто-то и спросил, то ответы были бы разные. Юра бы сказал, что "слишком бабье это слово для них с Костей". Уралов выразил бы свою мысль кратко и ясно: так привычней. Всё равно никто, кроме них двоих, не знает, когда и как конкретно произошёл момент, где их взаимодействия вышли на новый уровень. Все и так привыкли видеть этих двоих рядом, что они обнимаются при встрече, что сидят за одной партой, и только попробуй, Марь Иванна, их рассадить, что Юра обращается к Косте иногда не "Костя", а "Катюша". (Последний момент всем дико любопытен, правда, но на уточняющие вопросы по этому поводу оба никогда не дают ответа, лишь тепло улыбаясь.) Поэтому никто и не удивился, когда эти двое начали держаться за руки иногда, совсем незаметно, когда начали обниматься чуть дольше, когда перешёптывались, заливая друг друга краской. Никто не удивился, но для всех они всё также остались старыми добрыми приятелями. Даже для матерей своих, а те не раз уже слышали приглушённые стоны из комнат сыновей. Всё равно приятели.       Но будь они и названными любовниками... Костя тем более бы смотрел осуждающе на Юру, сидящего на пластиковом подоконнике, курящего и свесившего руку с сигаретой в форточку. Дым распространился по помещению, и непривыкшие глаза защипало сразу, как Уралов зашёл. Юра в ответ не смотрел, но знал, кто именно заставил дверь скрипнуть, и кто именно выжидающе глядел в его сторону. Недаром СМСка была прочитана всего через минуту, как отправилась. Да и шаги по коридору у Уралова тяжёлые, увесистые. Узнаваемые. Освещения толком не было: время около восьми тридцати, солнце ещё не успело полностью встать, а несчастная лампочка светила еле-еле. Но даже под последней было вполне себе видно, что Юра не то чтобы очень выспался, и синяки под глазами чернее обычного.       — Чего-то ты рано сегодня. — начал Костя, слегка хмыкая и приближаясь ближе. — Я даже удивился, как прочитал.       — И тебе привет, Катюш. — Юра улыбнулся, всё-таки повернув голову на товарища. — Та, проснулся ещё часов в шесть. Хер знает, почему, но заснуть потом не мог. А на лит-ре в лом сидеть.       Костя присел на подоконник рядом, что тот скрипнул. Юра слегка хихикнул: он поспорил с Ильёй на пятихатку, что этот предмет мебели до конца года сломается. Учитывая то, как вальяжно иногда Московский раскладывает на нём Сашу (мы не будем говорить о том, что Юра сам бывает на месте Романова, а Костя в этот момент — на месте Миши), брюнет уверен, что пятьсот рублей у него уже в кармане. Если его не кинут. Спорить лучше было с Данисом, но поймёт это Юра только потом, когда деньги из Ильи придётся выбивать силой.       Из мыслей о том, на ком именно отвалится подоконник, Юру выдёргивает чужая рука, перехватившая сигарету. Татищев готов был возмутиться, ведь ожидал, что косяк выбросят в окно. Так, в целом, и произошло, но когда собственная щека оказалась в непривычно горячей, по сравнению с весенним воздухом, Ураловской ладони, на душу сразу свалилось спокойствие. Ладно, та всё равно на последней затяжке была, переживёт. Костя мажет большим пальцем по его губе, затем приближается ближе. Глаза в глаза смотрит секунд пять, дольше не держится и целует, прикрывая веки. Юра охотно отвечает, сам слегка отталкивается от стены навстречу, углубляясь в чужой рот языком, и пальцами в цветные волосы зарывается.       — Знаешь, я соврал, что не знаю, почему проснулся. — елейно произнёс Татищев, отстраняясь. Дыхание сбилось, а на накуренные лёгкие вообще давалось тяжело, из-за чего говорил с явной хрипотцой. Костя на него посмотрел удивлённо, не понимая, к чему тот ведёт. Татищев такой взгляд увидел и наклонился, скользнув рукой на внутреннюю часть бедра Кости, заставив того неровно выдохнуть, и на ухо сквозь хитрую улыбку прошептал: — Ты так сладко стонал у меня во сне.       Уралов не смутился, почувствовав не только обжигающее дыхание над ухом, но и чужую руку у себя на пахе. Юра — бесстыдник тот ещё. И это не значит, что Костя — нет.       — Если постараешься, повторю в очном формате.       Уралов ладонями забирается под чужую толстовку, оглаживая голую кожу под ней неспешными движениями. Губами спускается к шее, одаривая ту поцелуем. Татищев потом задолбается поправлять капюшон так, чтобы он скрывал багровые пятнышки, и будет сильно материть того, кто их оставил. Но это будет потом, а сейчас он с удовольствием тянет голову в сторону, давая Косте доступ к ключицам, и ластится под чужими движениями. Сам принимается за товарищеский ремень, с лязгом оттягивая пряжку.       Юра плавно опускается с подоконника, становясь по обе ноги от Кости. Тот завлекает в очередной поцелуй, не давая спустить голову ниже, к уже очевидной части тела. Мотивы Юрия ясны, и он елейно улыбается в чужие губы. Ну, раз ртом пока нельзя, никто не запрещал руки, что сейчас без зазрения совести лезут под хлопковую ткань. Костя мурашками покрывается, когда анемично-холодные пальцы касаются возбуждённого органа, но пока держится от громких звуков. Татищев отстраняется.       К активным действиям Юра не приступает: наблюдает за реакцией Уралова. У того ресницы дрожат слегка, дыхание сбитое. Костя прикусывает губу, ощущая, как Татищевская ладонь сильнее надавливает на член, и голову запрокидывает, стукаясь затылком. Вид, честно, особенный. Но ещё особеннее становится, когда Костя наконец упирается руками в подоконник, давая Юре свободу махинаций над собственным телом. Для Татищева это призыв.       Он расстёгивает ему ширинку, чуть наклоняясь вперёд, к уху, и горячим дыханием собирается прошептать что-то до одури пошлое. Да вот не задача:       — Юр, так сосать неудобно.       Парни оборачиваются резко на скрип двери и чужой голос. Человек в проёме ехидно улыбается.       — Московский, ты либо покажи, как надо, либо проваливай.