зверек

      Эйден глядит исподлобья, словно маленький дикий зверек, которому больше не осталось ничего, кроме как защищаться. Он бросится вперед, его перехватят одной рукой и отшвырнут на землю. Он соберет всю дорожную пыль и острые камни впалыми боками, зашипит от боли и ощетинится. И все еще будет до смешного крохотным в сравнении с ухмыляющимся исполином, положившим глаз на его яркую шерстку.       В голубых глазах мольба: «Не подходи». Но рука к нему тянется без сомнений. Вся в шрамах, старых, давно заживших, и новых, еще совсем свежих, алеющих запекшейся кровью, и несмотря на это — голая, без защитной толстой рукавицы. И выбор укусить или, замирая от страха, позволить себя коснуться мучительный. Невозможно узнать намерения, не подпустив к себе. И ставка пятьдесят на пятьдесят: либо погладят, либо придушат. И для любого исхода нужно довериться. А доверие как рана, в которую лезут пальцами — достать осколки и зашить или просто заставить корчиться от боли.       От обеспокоенности и удивительной нежности карих глаз тяжелеют руки и ноги и поднять их совершенно нет сил. Хочется протяжно и горько завыть: «Не трогай, пожалуйста, не трогай». Но теплые руки ложатся на вздрогнувшие плечи и притягивают ближе. Голос что-то спрашивает, но для Эйдена все сливается в белый шум, словно у него в голове включилось радио на пустой волне.       — Посмотри на меня, — просит Хакон.       Голова еле заметно качается, голубые глаза прикованы к своим рукам в чужой крови. Она липкая, темная, забилась под ногти. И никогда ее оттуда не вымыть. Пальцы раздирали плоть, а уши напитывались криками. Это грязное ощущение навсегда поселится в душе и будет всплывать всякий раз ужасающим воспоминанием. Эйден это знал.       — Малыш, ну же… — Хакон тянется к щеке, еле сдерживая болезненный стон. Он кое-как перевязал свою рану на плече, но кровь еще не остановилась. Лицо Эйдена в мелких багровых каплях, точно в крапинку. — Все хорошо.       Голубые глаза поднимаются, и сердце замирает от их пронзительного взгляда. В нем столько боли, страха и ненависти. Ко всему миру, но больше к самому себе. И эта ненависть накрывает стихийно, удушливой волной, и все вокруг чернеет. Беспросветная мгла гнется от хрюкающего смеха, передразнивая: «Все хорошо, все хорошо, все хорошо…»       Хакон, сидевший на корточках, опускается на колени, становясь еще ближе. Под ногами растеклась кровавая лужа. Он на нее не смотрит. Он не смотрит и на темные силуэты разбросанных вокруг тел с недостающими конечностями, со свернутыми шеями и открытыми ранами, будто их разодрали дикие животные. И Эйдену не позволяет оглядываться, держа его лицо в своих руках.       — Отойди… — совсем тихий обессиленный голос. Окровавленная рука тянется отпихнуть в подтверждение словам, но замирает, когда попадает в поле зрения, и сжимается в кулак, возвращаясь обратно.       — Ты не ранен? — карие глаза мечутся по телу. Руки дрожат и не решаются следовать за взглядом.       — Отойди. — Голос теперь громче и тверже. Последнее предупреждение. Негнущиеся пальцы сжимают край потрепанной одежды. Страшно оставить их просто так: случится непоправимое.       — Можешь идти? — Хакон снова игнорирует это страшное слово, но его сердце бешено колотится. Он игнорирует и пульсирующую боль. Руки отпускают лицо и оглаживают плечи, пожимая их. Мужчина не представляет, что делать и как себя вести, но знает только, что должен быть рядом. Хотя совершенно этого не заслужил.       Внутри Эйдена начинает кипеть ярость. «Предатель!» И безумный страх. «Отойди, пока не поздно».       «Я не хочу навредить тебе…»       Хакон эти слова слышит в дрожи, в тяжелом дыхании, и словно бы своим присутствием отвечает: «Я не боюсь, я останусь». И его сердце разрывается. Взгляд голубых глаз душит своим недоверием, непониманием и осуждением. И вот это он заслужил.       — Давай выбираться отсюда, — Эйден не реагирует на движения чужих рук, старающихся поднять его с земли. Хакон останавливается, и карие глаза смотрят прямо в покрытую темной дымкой душу. — Я не враг тебе, малыш.       Смешок, больше похожий на тихое рычание.       И Хакон видит перед собой ощетинившегося зверя. Но не монстра. Монстры не боятся самих себя и не боятся за чужую жизнь, которую они способны отнять.       Есть еще время поддаться навязчивому порыву и убежать, не сбавляя темп, пока легкие позволят. Сбежать от расплаты. Но этот трусоватый голос никто слушать не собирается. Он слишком долго имел власть, впиваясь в мозг мыслями как ядовитыми иглами. И слишком много под его влиянием было принято решений, о которых Хакон жалеет.       Не отвага, не желание поступить хоть раз в жизни по совести, а чистое больное безрассудство разлилось в каждой клетке тела. Оно позволяет поверить в свою особенность и возможность прощения. Позволяет игнорировать поблескивающий над головой дамоклов меч. Хакон уверен: посмотри он наверх — взгляд упрется в острие. Невидимый конский волос в любой момент может не выдержать и оборваться, и тогда холодный металл неминуемо встретится с горячей шеей. А еще Хакон уверен, что меч висит там с самого начала. И точно такой же он самолично повесил над чужой макушкой, обманув доверие.       Между позорным бегством, покорным склонением головы в ожидании казни и тем, чтобы дотянуться и схватить этот меч, превратив его в свое оружие, он выберет последнее. Даже если придется два меча держать в изможденных руках, защищая не только себя.       Хакон не боится ответить за свои поступки, не боится раскрыть правду, не боится быть убитым — это даже будет справедливостью в некотором роде. Страшнее всего, если оскалившийся зверек прогонит, отвращаясь его близостью.