Тридцать три шрама и одно воспоминание

— Ванцзи, признай свою вину, тогда наказание пересмотрят и наверняка смягчат, — говорит твёрдо Лань Цижэнь. — Нет. — стойко отвечает Лань Чжань.       Резкий свист прорезает воздух. Удар, словно гром на безоблачном небе, обрушивается на крепкую спину. В этот же миг прорезается рана, тёплая жидкость потекла вниз. Челюсти зажаты крепко; зубы практически скрипят. Руки зажаты в кулаки: ногти впиваются в ладонь, вены расчертили синие линии на руках. Он устоит. И он не жалеет. Кнут звучит молнией в ушах. Удар за ударом летят без остановок; воздух выбивает из лёгких. Сколько прошло ударов? Десять? Пятнадцать? Всё тело сковала судорога. Пот течёт градом. Лань Ванцзи уже не чувствует спину, и даже ноги, лишь какое-то давнее, забытое чувство осталось в ещё остатках разума.       Он с трудом разлипает налитые свинцом веки. Не видит, но знает, что сейчас собрались все старейшины и они наблюдают, давят своим взором. Весь мир размытый, все вокруг превратились в белые огни, освещённые солнцем, поэтому он снова зажмуривается, нет смысла что-то или кого-то там разглядывать. Там не будет ничего важного. Лань Чжань уже не помнит себя. Сколько он стоит на коленях здесь? Что вообще происходит? Сколько прошло ударов? В голове раздаётся щелчок. Вэй Ин. Где... Где Вэй Ин? Из горла вырывается рваный вздох. Ванцзи возвращается в реальность и жгучая боль опаляет сердце, кажется больнее быть не может, но становится. Он вспоминает. Он здесь ради Вэй Ина. Теперь перед глазами, озарённый лунным светом стоит силуэт Вэй Усяня, этого бесстыдного, неудержимого, яркого, прекрасного и любимого Вэй Ина. Его нежный и звонкий смех звучит в ушах. Лёгкие, ненавязчивые движения отдаются на месте тёплым отпечатком. Старейшина Илина... Нет... Всё такой же желанный и дорогой Вэй Усянь, юноша, что создаёт вокруг себя жизнь, и тот человек, который спас его от самого себя же. Как он сейчас? Что с ним? В этот миг руки проскальзывают по каменному полу залитому кровью, картинка стирается оставляя обжигающую темноту. Спина пульсирует одной большой раной. Он дышит. Он жив. Это был тридцать третий удар. Последний. Тело болит и ломит. Всё существо Лань Ванзци превратилось в одну сплошную боль, мучительную, нечеловеческую пытку. Уши заложены. Остатки сознания говорят, что нужно встать, ничего не будет, если он продолжит торчать на этом ледяном полу. И кажется из последних сил он, как может выпрямляется. Кислород попадает в лёгкие. В далеке слышит возглас брата. Кажется тот зовёт его. Он снова разлепляет веки, голову не в силах поднять, просто пытается понять, что же происходит. Справа стоит брат, рядом с ним знакомая фигура, немного погодя понимает, что это дядя. К ним быстро подходят (почти нарушая правила) другие, кажется лекари. И всё резко размывается, а глаза закрываются, проваливается в сон. С наказания прошли две недели. Лань Чжань спал много, больше положенного. Однако его это не волновало, просыпаться вообще не хотелось. Временами к нему приходил брат. Помогал поесть, менял бинты, увлекал в ненавязчивые разговоры, которые скорее были монологами, иногда играл тому на гуцине. Дядя так и не пришёл. Ванцзи знал, что так будет, он не в обиде. Тем не менее, какие бы не были разговоры и как бы не проходили дни, в душе его сидело семя горечи и боли. Можно сказать, он чувствовал тревогу, ощущение чего-то неизбежного, что надвигается из тёмных углов комнаты и скоро проникнет прямо под кожу. Опять-таки, он не мог ничего сделать. Всё, что было в его силах, так это лечиться и отбывать наказание. Только вот... Что же за мерзкое чувство? Прошёл ещё месяц. Тёплый вечер. Лань Чжань всё так же лежит, набираясь сил. Он уже может хоть как-то двигаться! Это удивляет с учётом того, что его духовные силы заблокировали. Всё-таки недаром он очень-очень старается придти в норму. Медленно выдохнув, он услышал далёкие звуки шагов, которые приближались к цзиньши. —"Брат..." — пронеслось ответом в голове. Продолжил так же лежать. Через пару секунд и вправду вошёл Лань Сичэнь. Он не говорил Ванцзи о том какой удушающей была атмосфера в его комнате. В воздухе бесконечно витал настоявшийся запах крови, горечи оседавшей на языке и смерти. Он задал уже привычные за этот месяц вопросы. Нужно ли тому что-то, как тот себя чувствует. Лань Чжань всегда отвечал одним словом, мол: Ничего не нужно. И по обычаю Хуань сразу же понимающе кивал и заводил диалог, но в этот раз всё изменилось. Богу известно, в хорошую сторону иль в плохую. Тот просто стоял и молчал. Не присаживался, ничего не делал. Ванцзи насторожился. Повернул голову. Тот стоял с мученическим выражением лица, и смотрел в пол. — Брат? — в сердце было неспокойно. Это было плохо. Теперь и ему кажется воздух спёртым, что-то давит. — Что случилось? Дядя? — не удерживается от вопроса. Голос осипший и тихий, но звучит колоколом в тишине. Даже приподнимается на локти! По всему телу прокатывается волна ломоты, брови сужаются. Кажется бинты ярче окрашиваются в алый. Больно! Сичэнь тут же поднимает взгляд. Буря волнения прошлась по телу. — Ванцзи! Тебе нельзя так резко двига... — Ответь мне! — перебивает, нарушая правила, не выдерживает. Сичэнь замирает. Смотрит в окно. — Ванцзи... — тяжело выдыхает, заговаривает тише, — он умер. Вот оно. То самое чувство. Оно схватило за шею, впиваясь острыми, зверскими когтями. Лань Чжаня передёрнуло. Он не хочет знать, кто умер на этот раз. — Он...? — спрашивает не контролируя себя. Знает же ответ... Прекрасно знает. Подсознательно. О, небеса зачем же он задал этот вопрос? Почему не проигнорировал? Нет. Нет. Нет. Он не хочет знать ответ. Не нужно! Сичэнь переводит взгляд. — Старейшина... — запинается, качает головой и продолажет, — нет... Вэй Ин. Он мёртв. Тишина сейчас громче любого крика. Кажется... Он слышал, как рвутся ткани тела, органы внутри переворачиваются. Лань Ванцзи снова чувствует себя тем одиноким и потерянным ребёнком, что приходил и сидел у домика с горечавками, ожидая пока мама выйдет и снова позовёт его, погладит по голове и ласково назовёт по имени. Перед глазами вид плывёт. В горле встал ком. Его мутит, весь мир искажается; выпадает из него. Лань Чжань думал, что боль от шрамов убивала. Нет. Это больнее. В тысячи раз больнее. Жутко и незабываемо страшно. Больно-больно-больно-больно-больно-больно-больно. Отчаяние и безнадёжность сдавливает сердце в кровь. Плавит, сжигает органы. Он не знает, дышит ли. Лучше бы не дышал. Ванцзи ничего не видит, неудержимый поток слёз льётся не думая прекращаться, падает жемчужинами на белую простыню. Тихо-тихо. Только слёзы, без нервов, криков и брани. У него больше нет сил на подобное. Лань Чжань ничего не отвечает. Опускается, практически падает, на то же самое место, которое теперь кажется в разы холоднее. Лань Сичэнь порывается что-то сказать, но только лишь вертит головой и незаметно уходит. Он знает, что не сможет помочь. По крайней мере сейчас. Этой ночью и следующие несколько, один человек точно не уснёт.