Особенная

      — Что в тебе особенного, Кирамман?       Кейтлин приходит в себя после небольшого толчка. Она с трудом разлепляет глаза, пытается привыкнуть к слишком яркому для нее сейчас свету лампочки, морщится от света и боли. Затылок все еще пульсирующе саднит после удара — Джинкс приложила ее головой о кафель не жалея сил. Головная боль отдается по всему телу.       Пленница оглядывается, насколько позволяет онемевшая шея и замутненное зрение. Место незнакомое, сырое, глухое, мрачное. Жуткое. Здесь пахнет страхом (Кейтлин заставляет себя поверить, что не ее) и веет холодом смерти.       Напротив нее, поигрывая разукрашенным пистолетом, на столе сидит Джинкс и крутит носком вытянутой ноги стул Кейтлин. Приступ тошноты от очередного неожиданного и резкого толчка заставляет Кейтлин согнуться и обессиленно опустить голову вниз. Ее руки туго связаны грубой веревкой. Она в плену у преступницы. У сумасшедшей преступницы.       Кейтлин не знает, что делать и чего можно ожидать.       — Почему моя сестра так к тебе прицепилась? — Джинкс толкает стул за подлокотник, чтобы он прокрутился вокруг своей оси и Кейтлин оживилась.       Но та только протестующе мычит. Кейтлин безуспешно пытается вздохнуть, что-то сказать и только тогда замечает не дающий говорить внятно респиратор на своем лице. Джинкс заткнула ей рот, чтобы та не позвала на помощь.       — Мордашка у тебя симпатичная, — продолжает она, щурясь, чтобы, видимо, лучше разглядеть все прелести нахмурившейся мордашки, — Да только и всего?       У Кейтлин, несомненно, множество достоинств, о которых Джинкс не подозревает, но если она продолжит их разговор в подобном ключе, то вряд ли узнает о них.       — Молчишь? — она разочарованно выдыхает и поджимает надутые губки.       Конечно, Кейтлин молчит. Джинкс же для этого нацепила ей маску на лицо — чтобы заткнуть пленнице рот.       В молчании проходит минута, две, пять, десять. Кейтлин быстро теряет счет времени в пропитанном неподдельным страхом ожидании неизвестности. А Джинкс словно испытывает, насколько ее хватит.       Она вдруг хитро скалится, задумав что-то недоброе, и с силой толкает стул окованным носком тяжелого ботинка, что тот с жалобным скрипом не слишком качественной мебели проезжает пару метров прямиком в темноту, пока резко не врежется в стену.       — Скучная ты, — выносит вердикт Джинкс, очень весело болтая ногами в воздухе, пока Кейтлин оправляется от удара, и кричит ей во второй раз, словно одного не хватило, — Ску-у-учна-а-я!       Проходит еще несколько секунд, прежде чем она вскакивает настолько неожиданно и резко, что непоколебимая миротворица вздрагивает, и довольная воспроизведенным эффектом лыбится.       — Надо тебя приукрасить!       Когда Джинкс подрывается с места и скрывается с глаз, Кейтлин судорожно ищет взглядом хоть какую-то лазейку, ведущую к свободе, что угодно, способное разрезать веревки и дать отпор безумной похитительнице с пушкой и гранатами. Будь здесь Вай, она бы в два счета разобралась со всем беспроигрышным оружием — кулаками. А она, отличный стрелок, мало что может сделать без своей винтовки.       Но долго искать выход не приходится — похитительница возвращается минуту спустя с картонной коробкой больше ее раза в два и с грохотом роняет ее на пол.       — Скучала? — хихикает она, прикатывая стул с Кейтлин к свету одинокой желтой лампочки в потолке. Джинкс шарит в коробке и достает оттуда пару ярких фломастеров с видом нашедшего бесценное сокровище кладоискателя, — Какой тебе нравится больше?       Кейтлин не нравится никакой: ни ядовитый фиолетовый, ни вырвиглазный голубой. Но она равнодушно кивает в сторону голубого, и Джинкс, бросив тот через плечо в дальний угол бескрайнего помещения, с щелчком откупоривает фиолетовый и притворно извиняясь ойкает.       Кейтлин протестующе мычит, когда та неожиданно оказывается у нее на коленях и вплотную прижимается животом к груди, обхватывает длинными пальцами острый подбородок. Джинкс вертит фломастер между пальцами другой руки, как безумный ученый вертит скальпель над обреченным пациентом, и предвкушающий нездоровый блеск в ее глазах только подтверждение той ассоциации.       Голубые глаза отливают остекленевшим розовым, а кожа вокруг них раздраженная и потрескавшаяся. Кейтлин прошибает холодный пот от осознания — девчонку накачали Мерцанием, чтобы та выжила после жуткого взрыва на мосту.       Что теперь можно ожидать от безумицы, по-настоящему законсервированной в собственном сумасшествии?       Джинкс наконец торжественно заносит кончик фломастера и пару раз со скрипом проводит им по шершавому металлу. Кейтлин морщится не то от звука, не то от резкого спиртного запаха, не то от самой ситуации.       — Не дергайся, — склонившаяся прямо над ее лицом Джинкс сосредоточенно выводит на маске яркие линии, — Или будет некрасиво.       Кейтлин не может сопротивляться, поэтому она принимает решение покорно наблюдать в ожидании какого-нибудь чуда. Между дугами бровей Джинкс залегает напряженная морщинка, а ее зрачки часто-часто бегают из стороны в сторону по воспаленным белкам. Легкими, но уверенными нажимами она направляет голову своей модели в нужную сторону, что-то подрисовывает, соскабливает разукрашенным наверняка тем же фломастером ногтем лишнее, иногда случайно соскальзывает с грубого материала на ухоженную кожу лица и тогда недовольно пыхтит.       Выпрямившись, но не отстранившись, Джинкс снова надавливает на подбородок сильными пальцами, заставляя повернуть лицо, и важно щурится, рассматривает свое творение, как настоящий художник критически анализирует созданное им произведение искусства. Она снова приближается, хмурится и вырисовывает последние штрихи.       — Другое дело, — удовлетворенно произносит она, слезая со стула к облегчению Кейтлин, и сует ей в лицо осколок зеркала, — Смотри, какая красотка.       С паутины треснутого стекла в перепуганные глаза смотрят округленные от страха неизвестности глаза миротворицы с размалеванной широченной фиолетово-кислотной улыбкой маской на лице.       — Улыбайся почаще, — советует Джинкс, небрежно отбрасывая зеркало куда-то за спину, где оно звонко бьется о бетонный пол, — Улыбка тебе идет гораздо больше, чем эта тухлая вечно недовольная физиономия.       Слишком серьезной Кейтлин об этом и так не раз говорили.       — Давай-ка, улыбнись! — Джинкс подпрыгивает к ней, упирается ладонями в подлокотники стула и выжидающе пялится на лицо, замеревшее в паре сантиметров от ее лица, — Ну пожа-а-алуйста, еще разочек для меня!       Кейтлин, видимо, нехотя, но все же неловко склабится под маской, потому как выражение лица у нее выходит донельзя жалкое и неправдоподобное. Джинкс ухмыляется.       Джинкс не нравится, когда что-то идет не так, как она хочет.       Но она никоим образом не показывает своего возмущения — разве только коробку с рисовальными принадлежностями пинает так яростно, что та шуршит по полу аж метров пять, пока глухо не столкнется с чем-то во мраке. Джинкс выдыхает, сжимает кулаки так, что костяшки хором хрустят, и забирается на стол, крепко обхватывает ноги и упирается подбородком в угловатые коленки. Люминесцентно-яркие глаза задумчиво изучают пленницу.       Под высоким потолком тускло моргает и потрескивает лампочка. Чуть освещенная половина лица Джинкс напряженно неподвижна.       Треск-треск.       Кажется, будто Джинкс ни разу не выходила из своего убежища — такая блеклая ее кожа, отливающая нездоровой голубизной длинных волос и татуировок.       Треск-треск.       Где-то в глубине темного заброшенного помещения протекает труба, и тяжелые звуки падающих в тишине на пол капель заставляют обеих вздрагивать каждый раз.       Кап-кап.       Джинкс сидит неподвижно уже, наверное, минут с десять, время от времени неестественно редко моргая и сводя тонкие брови к переносице.       Кап-кап.       О чем так интенсивно думает сумасшедшая преступница?       Джинкс тяжело вздыхает и вся сжимается в комок, жмурится, мотает головой и зажимает уши дрожащими руками, потому что воспаленный слух слишком обжигает капающая вода и стрекот лампочки. И что-то еще.       Шу-шу-шу-шу-шу-у-у…       Образы в ее голове слишком реальные, слишком живые, голоса за плечами слишком четкие и навязчивые, галлюцинации повсюду слишком яркие и пугающие.       Временами Джинкс кажется, что она сходит с ума. Тогда она покорно кивает своим или чужим мыслям в голове и продолжает утопать в собственной реальности. Она захлебывается в ней, иной раз не может выплыть на поверхность и даже готова пойти ко дну. Но не сегодня.       Шу-шу-шу-у-у…       Джинкс выкрикивает несколько неприятных ругательств навязчивому голосу умершего друга над ухом, машет руками над головой, окончательно прогоняя его, тяжело, устало вздыхает и спрыгивает со стола, вновь оказываясь перед боящейся пошевелиться Кейтлин. От былого замешательства на ее лице ни следа.       — Ну правда, что в тебе такого, Кей… — она вдруг осекается и неприятно оскаливается, прячется за спинку стула и хрипло шепчет на ухо, — Кексик?       Пусть видеть эмоции Джинкс Кейтлин не может, но догадывается, что выглядит та сейчас еще напряженнее и злее, чем в их последнюю встречу на мосту.       — Почему моя сестра называет тебя «Кексик»? Потому что ты являешься простому народу только по праздникам? А? Молчишь?       Связанная Кейтлин с маской на лице пожимает плечами. Джинкс ойкает, выйдя из роли загадочной мучительницы, и, спохватившись, снова зачем-то забирается к ней на колени. Миротворица опасно шипит, когда та по неосторожности задирает коленом край юбки парадной формы.       — Я сниму, а ты ответишь, по рукам? — видимо, Джинкс действительно нисколько не смущает столь тесное сотрудничество. С противником.       Кейтлин ничего не остается, как согласно кивнуть. Тогда та и правда осторожно спускает с лица маску и до неловкости плотно в предвкушении ответа жмется к ней всем телом.       — Ну что? Почему?       — Потому что сладкая.       Что?       Почему Вай ее так называет?       Они что… нет-нет-нет-нет-нет!       Яркие глаза Джинкс сверкают, но вовсе не от гнева, а будто бы от слез. Но уже в следующую секунду она смаргивает пелену наваждения и заливается жутковатым хохотом.       — Че, правда? — сквозь смех переспрашивает она, — Вот эта кислющая физиономия?       Недоверие Джинкс не беспочвенно — до сих пор Кейтлин приходилось сталкиваться с той в обстоятельствах, никак не предполагающих положительных эмоций.       — Она что, тебя уже попробовала?       Наверное, она рассчитывает, что Кейтлин вопрос смутит и та стушуется, виновато опустит голову и замолкнет. Но она нисколько не теряется и, легко улыбнувшись уголками тонких губ, произносит:       — Может быть.       До Джинкс не сразу доходит смысл услышанных слов, потому как она все еще продолжает истерично посмеиваться. В ином случае она бы тут же чем-нибудь проломила Кейтлин голову. Но вскоре смех стихает, Джинкс приходит в себя, и из улыбки ее губы кривятся в безумный звериный оскал.       Кейтлин издевается над ней. Издевается же? Она лжет, она обязательно лжет, миротворица просто не может говорить правду!       Джинкс наклоняет голову к плечу и ждуще сверлит взглядом Кейтлин под ней, надеется, что та сдастся под напором и признается в лжи. Но в ответ ее саму обжигает своим спокойствием лед глаз Кейтлин.       Нет-нет-нет.       Она лжет-лжет-лжет.       Вай не-могла-не-могла-не-могла.       Но все-таки Вай выбрала Кейтлин, а не ее.       Опять бросила-бросила-бросила ее.       Кейтлин упрямо не сдается, а Джинкс сдаться первой не может. Она ухмыляется и выхватывает из-за спины пистолет, упирает его дулом Кейтлин под горло и щелкает спусковым крючком. Кейтлин сглатывает, но взгляда от мерцающих глаз не отводит.       Черт-черт-черт, что с ней делать?       — Может быть, мне тогда тебя разделать на доске и приготовить ей закуску? — шипит Джинкс, пуская в ход угрозы, — Как думаешь, Вай оценит фуа-гра де Кирамман?       Кейтлин не отвечает, но взгляд ее куда красноречивее слов. Она всеми силами крепится, но все равно боится ее. О, как она боится! Первобытный страх так и плещется в океане голубых глазах Кирамман, ведь она еще не знает, что Джинкс приготовила для них. Впрочем, не ей решать участь пленницы. Пускай Вай отвечает головой подружки за то, что сделала с Джинкс. За то, что сделала Джинкс.       — Меня она назвала проклятьем, — напряжение, как и гнев, растет в груди Джинкс, она дышит чаще, рванее, громко выпускает воздух сквозь до боли стиснутые зубы и крепче сжимает рукоятку пистолета в вспотевшей руке, — А тебя — кексиком. Почему?!       Кейтлин хочется сказать правду: с пренебрежительной усмешкой напомнить Джинкс о всех ее жертвах и разрушениях, вызванных ее играми; о ее Силко, заправляющем Зауном наркотиками и предательствами. Но Кейтлин молчит, потому как распали бочку с порохом — все взлетит на воздух.       — Разве я заслужила? — невинно вопрошает Джинкс снова кривя лицо от собирающихся в глазах слез, — Почему так…? Что в тебе такого… особенного…?       У Кейтлин, бесспорно есть недостатки. Но она хотя бы не ткнула Вай ракетницу в лицо при их первой встрече. Уже что-то.       — Спроси ее.       Кейтлин поздно осознает, что буквально предлагает обезумевшей маньячке встретиться с сестрой и узнать у нее ответ, который Джинкс обязательно не понравится. Благо, если у нее в тот момент не будет в руках оружия или гранат за поясом. Ведь Джинкс безумна, от нее можно ожидать чего угодно. И Джинкс этим воспользуется.       — Спрошу, — бурчит Джинкс, чуть расслабившись и опустив взгляд.       Но Вай лжет. Вай не скажет ей правду. Вай обманет сестру, спасая свою красивую куколку из Верхнего города в блестящей форме миротворцев, будь они прокляты! Она должна сама все узнать.       Джинкс поднимает взгляд, а Кейтлин все так же смотрит на нее: жалко, напуганно, умоляюще. До зуда в пальцах хочется нажать на курок пистолета, подставленного той прямо под голову, и вышибить все мозги, чтобы наконец закончить все.       Без Кейтлин им с Вай было бы лучше.       Без Кейтлин Вай бы вернулась за ней, за ее маленькой сестричкой Паудер. А не пришла за Джинкс, укравшей кристалл Хекстека.       Без Кейтлин Вай бы не отвернулась от нее во второй раз.       Кейтлин-Кейтлин-Кейтлин.       Почему их отношения крутятся теперь вокруг этой девицы?       Что она такого сделала?       Что в ней особенного?       Джинкс неотрывно всматривается в лицо Кейтлин, надеясь получить ответ на все свои вопросы. Выражение ее лица на секунду сменяется довольным оскалом, и Джинкс не понимает, правда та улыбается или это снова игра ее воображения.       Перед глазами возникают новые образы, на уши бессвязно нашептывают голоса, густой воздух расцарапывает имя сестры, Кейтлин откровенно склабится, уголки ее улыбки выходят за грани точеного лица, Джинкс чувствует, как приливает к голове то ли кровь, то ли Мерцание, как слабеет хватка ее пальцев на пистолете, и хитрая Кейтлин обязательно этим воспользуется — выбьет оружие из рук и пристрелит ее саму. И вернется к Вай.       Вай-Вай-Вай.       Зачем Вай променяла ее на эту злобную миротворицу?       Как она могла так с ней поступить?       Джинкс воет от несправедливости и накатившего на нее осознания действительности и наотмашь бьет искаженное угловатыми рисунками лицо рукояткой пистолета. Видения разом прекращаются, голоса смолкают, а Кейтлин наконец отводит взгляд — безвольно уронив голову на грудь.       Вернувшись в реальность, Джинкс вздрагивает от ужаса — что она натворила? Кейтлин не может умереть раньше времени. Джинкс затыкает пистолет за пояс и дрожащей рукой поднимает поникшую голову.       — Эй! Не умирай! — тараторит она, пытаясь привести миротворицу в чувства, — Не смей, слышишь? Еще рано! Нельзя!       Лицо Кейтлин измученное и умоляющее, и кажется, что она смотрит с единственной унизительной просьбой — добить. Но Джинкс не может добить ее. Это сделает не она. Она не хочет лишать Вай такого прекрасного шанса доказать свою непоколебимую любовь к Паудер. Пускай и давно умершей.       Голоса шепчут «убей!», но ей хочется чего-то другого. Она тихо смеется и поднимает лицо приходящей в себя Кейтлин за подбородок. Такая ненавистная, такая противная, такая ничтожная, такая…       Джинкс не понимает толком, что чувствует, глядя на нее. Не понимает, что подталкивает ее сделать какую-то глупость.       — Что ты…?       Не успевает Кейтлин закончить и предложения, как та прижимается к ее губам своими и целует. Неумело, резко, грубо, жадно, словно и правда пробует на вкус. Кейтлин хочет отстраниться, но спинка стула уже давит ей в спину; она хочет столкнуть свихнувшуюся девчонку с себя, но ее руки связаны; она хочет, чтобы это безумие прекратилось, и протестующе мычит, воротит головой, но Джинкс больно кусает губу в ответ и сжимает волосы на затылке в пальцах.       Джинкс никого так не целовала, и ее мгновенно охватывает какое-то возбужденное чувство, непривычное, настоящее. Горячая капля крови Кейтлин на губах, напряжение в ее теле, безуспешное сопротивление только раззадоривают и пробуждают нешуточный охотничий азарт в венах, наполненных жгучим Мерцанием. Ее распирает желание изнутри.       А когда она отстраняется, смотрит Кейтлин уже совсем по-другому. Как-то недоверчиво. Джинкс самозабвенно облизывает губу, на которой еще остался вкус Кексика, и улыбается.       — Зачем ты это сделала? — с тихим удивлением выдыхает Кейтлин, не в силах осознать произошедшее.       — Я проверяла, — невозмутимо отвечает Джинкс, продолжая рассиживаться у нее на бедрах, — Насколько ты сладкая.       Трудно описать, что творится на лице Кейтлин в эти мгновения: эмоция сменяет другую так быстро, что невозможно точно уследить за их переменой. За шоком следует неверие, за отрицанием — осознание, за удивлением — отвращение, за задумчивостью в ее глазах на секунду мелькает… желание? Или это опять игры воспаленного воображения?       В попытках осмыслить произошедшее Кейтлин так беспомощна, как выброшенный котенок, что Джинкс самодовольно усмехается и кладет ладонь ей на щеку, специально побольнее царапает мягкую кожу ярким ноготком. Льнет еще ближе, прижимается губами к неистово пульсирующей вене на шее и кусает, глубоко, больно, собирая выступившую кровь языком и прямо-таки урча от удовольствия.       Чужой страх намного приятнее, когда можешь распробовать его на вкус.       — Развяжи… — чуть шевеля губами, хрипит Кейтлин так тихо, что Джинкс приближается к ее лицу, чтобы расслышать, — Развяжи меня, — тверже повторяет она, и что-то холодное вдруг упирается в живот.       Джинкс растерянно шарит по кобуре, но там пусто, а связанные руки пленницы сжимают взведенный и направленный на нее пистолет. Она поднимает ладони, словно признает поражение, и медленно тянется за ножом — Кейтлин хмурится и покрепче сжимает рукоятку — ведь она знает, что не собирается Джинкс веревки разрезать и отпускать ее. Она приставит нож к горлу и все равно выйдет победительницей.       — Отдай это мне, — почти приказывает Джинкс, а острое лезвие больно впивается в кожу.       Кейтлин сокрушенно вздыхает, когда позволяет той забрать пистолет и упереть его себе в сердце. Теперь-то Джинкс точно не простит ей ошибки. Теперь Джинкс будет изводить еще сильнее.       И она так и делает: по-садистски медленно ведет дулом от груди наверх, будто бы случайно соскальзывает в вырез не до конца застегнутой блузки и виновато хихикает, поглядывая на застывшую Кейтлин. Вот бы выпустить в нее все патроны.       — Скажи честно: вы ведь еще даже не целовались, да?       Кейтлин опускает взгляд и мотает головой. О, так у них с Вай не все так прекрасно, как кажется. Заливающаяся смехом Джинкс ликует: значит, еще не все потеряно, ее сестра еще не так близка с этой проклятой миротворицей, еще можно все исправить! Вай все исправит, обязательно, сегодня же она сделает выбор и обязательно выберет ее, Паудер. А Кейтлин пускай расплачивается за то, что посмела встать между ними.       — То есть, ты солгала мне? — криво усмехается Джинкс и практически слышит, как учащенно колотится чужое сердце. Чужой страх так приятен.       Ей так нравится пугать.       — Как ты думаешь, — холодный металл пистолета до мурашек в пояснице гладит разгоряченную кожу на ключицах, и Кейтлин старается не думать о том, что будет, если Джинкс переклинет и она нажмет на спусковой крючок, — Как отреагирует Вай, если узнает, что я увидела тебя без одежды до нее? Да и вообще на то, что я видела тебя без одежды?       Взгляд Кейтлин испуганно мечется по ее лицу, она непонимающе хмурит брови и в попытках понять и переварить услышанное выглядит до жалости нелепо.       — Я же тебя в душе застала, сечешь? — Джинкс подмигивает блестящим в полумраке глазом и издевательски смеется, — Готова поставить свою ракетницу на то, что ты думала о моей сестрице в тот момент.       На лице Кейтлин на секунду вырисовывается облегчение. Где-то в глубине души ей хочется согласиться, и плевать, что правда выведет Джинкс из себя и приведет к самым чудовищным последствиям. Но глас рассудка упрямо кричит, что шанс на спасение из рук сумасшедшей все-таки есть, и заставляет промолчать на провокацию.       А Джинкс продолжает хихикать, в упор наблюдая за каждым крохотным изменением на ее лице. Что сделать теперь: припугнуть ее или смутить?       — Я тебя уже одевала, но пока не раздевала, — она усмехается и, дойдя пистолетом до дернувшегося в судорожном глотке горла, теперь ведет им вниз, по вздымающейся груди, втянутому животу, — Кстати, забыла сказать: у тебя красивое белье…       Джинкс доводит пистолетом до напряженных бедер и как бы нечаянно поддевает кончиком дула кружевную оборку форменной юбки.       — Не трогай, — яростно цедит Кейтлин и дергается всем телом, норовя столкнуть ту с себя.       — А что ты мне сделаешь? — усмехается Джинкс, одним движением руки прижав Кейтлин к спинке стула, — Пожалуешься Вай?       И следом она провокационно ерзает на бедрах, коленом заставляя развести ноги.       — Как думаешь, кто из нас двоих для нее важнее?       Кейтлин чуть было разгоряченно не выпаливает, что, конечно же, она важнее для Вай. Но ведь Вай не знает, какова ее сестра на самом деле. И Вай сделает что угодно, лишь бы вернуть Паудер. А они знакомы меньше недели и даже не встречаются. Кейтлин уже точно не уверена, выберет ли подруга ее вместо сумасшедшей сестры.       — Вай примет меня только если ты навсегда исчезнешь из нашей жизни. Ты ничего не расскажешь ей, — скалится собственному изощренному плану Джинкс, — А если она выберет тебя — мне откровенно плевать, что она подумает обо мне после очередного предательства.       Трудно понять, от чего Кейтлин сейчас всю колотит: замерзла или боится? Или ей неприятно? Или она ненавидит до такой степени, что ее даже трясет?       Джинкс снова наклоняется и ведет кончиком языка по взмокшей шее, чувствует, как та тут же напрягается под мягкими губами, как все еще кровоточит укус, и Кейтлин воротит голову в сторону, пытаясь избавиться от навязчивых касаний.       — Ты мне всю жизнь испортила, — шипит Джинкс, прежде чем снова прикусить кожу на шее. Быть может, кровь Кексика не столько сладка, сколько пронизана терпким ужасом. Но ведь и Джинкс предпочитает все необычное простому десерту.       Скрипнувшая зубами от боли Кейтлин не решается напомнить, что лично они знакомы меньше недели.       Но этого хватает с лихвой, чтобы заставить незнакомую девчонку ненавидеть ее, ненавидеть рьяно и упорно, до скрежета челюстей, до дрожи мышц, до помутнения в глазах. Ненавидеть так сильно, что желания просто убить уже не хватает.       Возможно, Джинкс стоит поддаться не смолкающим ни на секунду голосам и вспороть миротворице глотку одним движением руки. Или начинить ее свинцовой дробью. Или прицепить к идеально выглаженной форме испачканную флуоресцентной краской бомбу и заставить своими же руками вырвать чеку. Или задушить ее длинными косами — обернуть их вокруг изящной шейки и чуть потянуть…       Но вместо картинок расправы, она с удовольствием представляет под полуприкрытыми веками обнаженную фигуру Кейтлин — тонкую, грациозную, поджарую. Она может ощутить ее тепло собственными касаниями, нежно огладить ладонями и больно сжать каждый изгиб тела.       Кейтлин молчит, уперев взгляд куда-то в пол. Руки Джинкс холодные и жесткие, но трогают они отвратительно приятно. До предательской дрожи внизу живота, до вспышки неосторожного выдоха.       На это Джинкс горячо ухмыляется на ухо, и Кейтлин ощущает, как ее пальцы следом плавно забираются под белье. Это должно отвратить ее, заставить возненавидеть Джинкс еще сильнее, но…       Но несмотря на всю отвратительность ситуации, Кейтлин больше не может терпеть. Желание внутри распирает, рвется наружу. Нужно дать ему выход. Возбуждение болезненно охватывает все тело, заставляя судорожно втянуть воздух и нетерпеливо податься навстречу ловким длинным пальцам. Джинкс польщенно хихикает и небрежно целует в еще влажные после душа волосы на виске — непреклонная миротворица сдается намного быстрее, чем она ожидала. Стоит отблагодарить ее за это.       Кейтлин вздрагивает и не сдерживает рвущийся стон, когда пальцы оказываются внутри нее. Джинкс снова смеется, довольная вызванной реакцией, и, выждав пару тягучих секунд напряженного предвкушения, двигает ими, что Кейтлин шумно выдыхает от каждого шевеления и еле сдерживается, чтобы не подаваться им в такт.       Ведь она не должна этого делать.       — Ты все еще хочешь, чтобы я прекратила? — тихо мурлычет Джинкс на ухо.       С каждым толчком все происходящее становится все приятнее и приятнее, отчего становится только противнее.       Ведь нельзя получать удовольствие от врага.       — Да.       Ведь желать собственного врага так неправильно.       — Не лги, — Джинкс замедляется, чтобы поднять ее лицо и посмотреть в глаза, — Скажи мне остановиться — и я остановлюсь.       И Кейтлин молчит. Тяжело дышит, пытается отвернуть взгляд, опускает голову, ведет плечом и лихорадочно сжимает пальцы в кулаки до побеления костяшек, но не просит прекратить. Она не возразит, прекрати Джинкс по своей воле сладкую пытку. Но она не может возразить, когда на то предоставляется возможность.       Хочется в голос расхохотаться от ее метаний. И снова сделать что-то странное.       И Джинкс вдруг вкладывает пистолет в руки Кейтлин.       — Выстрели, если захочешь остановиться, — поясняет она недоумевающей Кейтлин, — Сама решай, когда это будет.       Кейтлин не выпускает в нее весь заряд спустя секунду и даже не кладет палец на спусковой крючок — она правда хочет продолжения? Так пусть признается в своем желании.       — Кексик… — играющий на губах щекотливый низкий хриплый голос сводит с ума.       — Прекрати меня так звать, — шипит Кейтлин сквозь сжатые челюсти, но вместо того, чтобы увернуться от близости, в ответ кусает Джинкс за губу. Пистолет все еще в ее руках — если бы она хотела, она бы давно прекратила все.       Джинкс хочется уточнить — это дозволено только ее сестре? Но вместо этого она решает просто проигнорировать требование.       — Кексик, — горячо растягивает она на ухо, придвигаясь ближе и натыкаясь ребрами на дуло холодного пистолета, — Тогда умоляй меня продолжить.       Пожалуй, сейчас самое подходящее время продырявить Джинкс насквозь, но Кейтлин отчаянно фыркает и безнадежно хмурит правильные брови и жмурит глаза. Это выше ее сил и достоинства. Она не может заставить себя ни прекратить, ни продолжить.       Ведь если Кейтлин убьет Паудер, Вай ее не простит.       Только ли поэтому?       Она должна сделать выбор. Как и все сегодня. Но Кейтлин в упор продолжает молчать, только прикусывает губу и тяжело дышит. Терпение никогда не было лучшей чертой Джинкс. Одно неожиданное верное движение заставляет вздрогнуть и не своим голосом выстонать жалобное «пожалуйста». Кейтлин не уточняет, о чем именно она просит. Но она все еще может пристрелить свою мучительницу. Может, но не делает.       Хватает пары движений, чтобы насквозь прошить ее крупной волной удовольствия, вырвать глубокий стон откуда-то из живота, заставить выгнуться, резко прижаться горящим телом к Джинкс; так близко, что Джинкс тотчас целует оказавшиеся перед ее лицом губы, и, ей кажется, или это Кейтлин целует в ответ? Неуверенно, особо не понимая, что она творит, но с желанием?       Что-то приглушенное протяжным вздохом брякает — краем глаза Джинкс успевает заметить выпрыгнувший на пол из рук пистолет.       Все-таки Кейтлин не разочаровывает ее.       Последний, экзальтированный поцелуй с примесью жгущей то ли от экстаза, то ли от ненависти, то ли от страха, то ли от всего вместе взятого крови пробуждает в Джинкс очередную странную мысль.       Отпустить.       Махом разрезать веревки на запястьях и освободить, надеясь, что Кейтлин в благодарность не ударит ее головой о стол, а тесно прижмет к нему. Нетерпеливо поцелует и тоже сделает с ней что-то абсурдное и неожиданное. Она же не против. Она не возражает.       Но когда Кейтлин поднимает на нее тяжелый измотанный взгляд, Джинкс только нервно посмеивается и глумливо подмигивает раскрасневшемуся лицу.       Что бы ни случилось в темных стенах заброшенного полуразрушенного здания…       Она ни за что не простит.       Она расскажет.       Убе-е-е-й.       Джинкс снова цепляет на лицо вымазанную кислотной улыбкой маску, потянув за резинку и резко отпустив, а когда Кейтлин морщится от боли, удовлетворенно смеется. Нет, она не станет отступать от первоначальной задумки из-за секундного помутнения.       — Надо закончить кое-какие дела, — зачем-то говорит она, сползая с напряженных бедер, и наклоняется за так и не выстрелившим пистолетом, — А потом я вернусь. Не одна.       Внутри Кейтлин снова все болезненно перекручивает — она говорит о Вай?       — Я приготовила что-то очень интересное. Что-то грандиозное, — продолжает рассказывать Джинкс, поправляя после себя складки на форме миротворицы, — Тебе понравится, я обещаю. Всем понравится.       Отвлекающий шепот скользит на ухо, и рукоятка пистолета вдруг больно бьет по затылку, выбивая из затуманенного рассудка остатки сознания.       — До скорой встречи, Кексик!