Пока цвели васильки

Грозовое племя давно бодрствовало: на краю лагеря зевали заспанные оруженосцы, возле детской барахтались неугомонные котята. Кто-то из котов лежал в лучах взошедшего светила, вылизывая всклокоченную после сна шерстку, кто-то сидел в кругу знакомых и близких, выслушивая рассказы и байки. Охотничий патруль успел вернуться назад. Уставшие охотники лежали рядом с кучей с добычей, и старейшины, вылезшие погреть потрёпанные шкурки на солнце, уплетали дичь, что-то изредка бросая не то друг другу, не то удачливым добытчикам. Беркут влетел в лагерь, не глядя на проснувшихся соплеменников. Кто-то удивлённо глянул ему вслед, но кот не обратил на это внимания. Взгляд его блуждал по поляне, и с каждой секундой сердце отбивало неровный удар, а когда воин понял, что не может разглядеть среди множества спин знакомую пёструю фигурку, грудь и вовсе сдавило от досады. «Где же он?» Бересклет, пожалуй, был единственной персоной, с которой Беркуту не было тошно проводить время. Воин помнил, что ещё со времён детской этот кот постоянно находился рядом с ним. Помнил, что, когда котята звали их играть и он, хмуро отводя взгляд, уходил в самый дальний угол палатки с уверенностью в том, что никто больше к нему не притронется, через несколько мгновений что-то мягкое касалось его плеча, и мордочка Бересклета, удивлённого и обеспокоенного, вставала перед глазами. И до сих пор в ушах звенел ещё неокрепший голосок, раз за разом повторяющий: — Почему ты не хочешь с ними играть? — Не хочу — не играю, какая тебе разница? Подобные диалоги не были для них редкостью. — Вечно ты на всех дуешься. — Это мое дело. — Твое-твое, — котенок раздосадовано порыл лапкой песчаный пол детской, — а мне надоело, что из-за тебя мы не можем ни с кем повеселиться… И сколько бы раз Беркут не поднимал морду, спрятанную в собственном хвосте, сколько бы не прижимал уши к голове и не произносил одну и ту же фразу: «Хочешь играть — играй, » — результат всегда был одинаковым. Бересклет хмурился, мордочка его принимала выражение полной сосредоточенности, смешанной с легкой обидой, и в скором времени он с тихим вздохом ложился рядом, зарываясь носом в шерсть брата не то чтобы подбодрить его, не то чтобы самому спрятаться от внешнего мира. Он никогда не хотел оставлять Беркута в одиночестве, и тот прекрасно это понимал. Спокойный, миролюбивый и, как казалось бурому воину, чрезмерно чувствительный, порой Бересклет раздражал Беркута своими взглядами на жизнь, но кот закрывал на это глаза и старался держать язык за зубами. «Мой бедный наивный братик… Должно быть, рано или поздно он поймет все реалии этой жизни». Эта мысль не раз проносилась в голове юного воина, когда он смотрел в чистые, цвета весеннего неба глаза Бересклета, однако он не осмеливался произносить ее вслух. Останавливала его излишняя сентиментальность брата, или это было банальное чувство привязанности, не позволяющее выяснять отношения с единственным близким существом — этого Беркут сказать не мог. Ему вообще не нравилось размышлять на подобные темы. Он просто знал, что не хочет потерять Бересклета, наивного, по-детски добродушного, слабохарактерного, но все же родного ему кота. Отсутствие брата лишь сильнее огорчило и без того взвинченного воителя, и гнев, все ещё клокочущий где-то в груди, закипел с новой силой. Кот хлестнул себя хвостом по боку и хотел было направиться к куче с добычей, как вдруг знакомый голос окликнул его откуда-то со стороны: — Беркут! Воин резко обернулся. Там, где за зелёным туннелем папоротников виднелась полянка рядом с поросшей мхом скалой, принадлежащей их целителю Калиннику, появилась морда Бересклета, а следом появился и сам кот. Приглядевшись, Беркут заметил, что его плечо было густо намазано зеленоватой кашицей. — Что с тобой? Подойдя к брату, Бересклет невесело усмехнулся: — День начался с неприятностей. Во время охоты я… Я провалился в заброшенную лисью нору и немного поцарапал плечо. Беркут хмыкнул, а Бересклет, не обращая внимания на хмурый настрой своего брата — за все года жизни он успел привыкнуть к такому положению вещей — воодушевленно продолжил: — Плечо — полбеды. Калекой не останусь. Самое главное — в той норе мы обнаружили куний запах. Свежий запах. — Откуда там могли взяться куницы? — Лениво спросил бурый воитель. — Здесь их никогда не было. Старейшины, наконец, насытились свежей едой и теперь, выгибая спины и сонно зевая, расходились кто куда, уступая место у кучи с добычей оставшимся членам племени. Подойдя к месту кормежки, Беркут вытянул из кучи хилого дрозда — его тщедушной натуре не требовалось много пищи — и принялся выщипывать бурые перышки, раскидывая их по земле вокруг. — Ну, знаешь ли, животные появляются, животные исчезают. Беркут кивнул, глядя в землю немигающим взглядом. Встреча с братом лишь на несколько мгновений смогла отвлечь его от невеселых мыслей, но они снова начали закрадываться в сознание, комком сгущаясь где-то в животе. Голос Кулика вновь зазвенел в ушах, и Беркут сжал зубы, понимая, что хочет слышать не холодно цедимые слова о недоученном отребье, а сдавленное шипение, говорящее о боли, жалобный скулеж и тяжёлое дыхание, что вырывается из груди в минуты настоящих страданий. Он хотел, чтобы Кулик, а лучше — весь его отряд, получил по заслугам за свою дерзость. Бересклет аккуратно ступил на травмированную лапу и удовлетворенно кивнул. — Ничего серьезного. С оказанной Калинником помощью беспокоиться вообще не стоит. Он лизнул зубами зеленоватую кашицу, но тут же скривился — видимо, вкус пришелся ему не по душе. Беркут продолжал хмуро терзать свою жалкую птицу, с ненавистью выдирая и без того уже редкие перья. — Я вижу, ты сегодня в особой мере не в духе. Бересклет непонимающе склонил голову набок. Он заглянул в серые глаза, окунулся вглубь двух черных щелочек зрачков и в следующий миг немало напрягся: эти глаза полыхнули поистине жутким огоньком. Серые глаза, холодные, хищно горящие, уставились в беззлобные голубые, и, кажется, даже воздух задрожал от повисшего напряжения. — Встреча с вражеским патрулем не способствовала повышению настроения. И тогда Беркут рассказал ему приключившуюся во время патрулирования историю. Он говорил, и его когти впивались в зыбкий песок, захватывая разбросанные вокруг перья. Кот захлебывался своей ненавистью, упивался этим желчным чувством, и с каждым сказанным словом его злоба — нет, не уменьшалась, найдя освобождение в словах — а лишь возрастала с новой силой и жаждой заставляющего себя ждать возмездия. — И что же ответил Кулик? — Сказал Багульнику держать язык за зубами, а потом заявил, что от меня, как от воина, никакого проку не будет, и так долго в морду мне смотрел, будто что-то разглядеть пытался… — Да какое ему дело до того, какой ты воин? — Возмутился пестрый котик, и усы его от искреннего негодования растопырились в разные стороны. — Вот и я о том же говорю. Кто он вообще такой, чтобы судить меня, и что хуже — называть отребьем? — Подонок он, вот и все. Я бы не хотел с ним связываться. Беркут не удержался от того, чтобы презрительно фыркнуть. Под его лапами уже образовалась целая кучка из перьев. Кот вырывал их с таким зверством, будто выплёскивал на дрозда всю злобу, что накопилась в его душе, и они обессиленно опускались на землю, пачкаясь в пыли. — Подонок, да еще какой. А что нужно делать с подонками? Их нужно ставить на место. Взгляд Бересклета был прикован к земле: кот рассматривал свои лапы, в которых вдруг нашел что-то на редкость интересное. Лишь на несколько секунд голубые глаза могли оторваться от созерцания данного зрелища, чтобы взглянуть на Беркута не то скептично, чуть смущённо, не то и вовсе с неодобрением. Повисло молчание, и два брата принялись за еду, которая была единственным поводом прервать этот напряженный разговор. Тем не менее, через несколько минут Бересклет заговорил, и голос его прозвучал спокойно, но серо-бурый воин, тем не менее, уловил в нем напряжённые нотки. — Беркут, забудь. Межплеменные перепалки — обычное дело. Не стоит столь серьезно относиться к словам вражеского воина. И вообще, этот Кулик… Вдруг он замолчал, и, подняв глаза, Беркут заметил, как изменилась морда брата. Во все глаза он уставился за спину воителя, и тот, навострив уши, почувствовал, что сзади кто-то стоял. Кот обернулся. В нескольких лисьих хвостах от сидящих замерла коричневатая кошка, и пятна разных цветов — бурые, почти черные и рыжеватые — подобно ряби на воде испещряли ее пушистую шерстку. Ее большие широко расставленные уши повернулись к двум котам. Было ясно, что кошка шла мимо, но обрывок разговора, услышанный ненароком, приковал ее внимание. — Вы что, встречались этим утром с воинами Речного племени? Она с трудом скрывала свою взволнованность, но Беркут не мог понять ее природы. На самом деле он и вовсе не задумался от этом. Сердце дрогнуло где-то в горле, перевернулось, выписало немыслимый кульбит и, казалось бы, остановилось. Он ненавидел эту кошку все душой. Должно быть, никогда больше он не испытывал такой гаммы эмоций, какую вызывал один краткий взгляд в эти серые глаза, которые так походили на его собственные и большую часть времени светились пеленой презрения и равнодушия. Он едва ли не приходил в бешенство, улавливая в воздухе знакомый запах пряных трав и ноток чего-то пыльного, но приятного. Каждый раз он презрительно кривился, стоило им столкнуться нос к носу в проходе, служащем выходом из лагеря, и царапал когтями землю, провожая удаляющуюся кошку взглядом, каждый раз демонстративно поворачивался спиной, стоило им оказаться в одном патруле, и на собраниях племени делал все, чтобы сесть от нее подальше. И все бы было спокойно, ничего бы не тревожило Беркута в этой ситуации так сильно, если бы не один простой факт: двух соплеменников объединяло ничто иное, как кровное родство. Этой кошкой была его мать. Бражница уставилась на сыновей с прищуром, но Беркут не соизволил ответить на ее вопрос. Вместо этого он оскалил зубы и, негромко, но грозно зашипев, процедил: — Пойдем отсюда, Бересклет. Наши вопросы не должны волновать никого из здесь присутствующих. Бересклет повиновался, и они, не сговариваясь — в этот момент из их уст не вылетело ни единого слова — направились прочь из лагеря. Беркут шел и чувствовал, что взгляд холодных серых глаз буквально сверлит его спину. Бражница смотрела ему вслед: он чувствовал это, даже не глядя в ее сторону. Однако у самого выхода кот все же не смог удержаться; остановившись на секунду, он глянул назад через плечо. Кошки давно не было на поляне, но на душе у воина остался осадок, словно она стояла здесь же, рядом, и все так же внимательно наблюдала за ходом их разговора. — Не хватало ещё, чтобы все в лагере начали слушать, о чем мы говорим. Они двинулись через лес. Жёлтый диск солнца давно поднялся над макушками деревьев, и лучи, наконец-то окрепшие, стойкие, начали пробиваться сквозь листву, разбрасывая по земле россыпи солнечных зайчиков. Лапы несли Беркута сами по себе. Он не замечал, куда идёт, не замечал рядом с собой фигуру брата — один лишь рыжеватый силуэт мелькал где-то сбоку, однако это ни на йоту не могло привлечь внимания идущего. Мысли лихорадочно метались в голове, словно пчелиный рой, и одна путала другую, сбивая с толку и раздражая. Кот нырнул вглубь папоротниковых зарослей, в этот резной шатер бахромы и завитков, которые приятно защекотали спину, и тут в нос ударил запах, за которым последовал давно знакомый звук. Река. Беркут застыл, и подушечки лап закололо. Он готов был взвыть от непонимания того, почему в этот паршивый день все дороги вели к этому месту. Солнечные блики играючи прыгали по поверхности воды и, казалось, дразнили воителя, противореча его скверному расположению духа. Воздвигнутая двуногими переправа темной полоской перечеркивала полосу реки. Сжав зубы, кот уже готов был повернуть назад и стремглав броситься прочь оттуда, как взор его приковало какое-то движение. Краем глаза он уловил рыжую вспышку — толстый хвост и маленькие блестящие глазки. Он увидел белку. Она скакала по дощатому мосту, яркая, как полыхающие листья, прыткая, словно кузнечик, и ее пушистый хвостик вторил каждому прыжку, то задираясь вверх, когда она ловко преодолевала расстояние в несколько лисьих прыжков, то падая вниз, когда зверек вставал на задние лапки и носом тянул воздух в поисках опасности. Беркут прижал уши, и вдруг в его сознание иглой вонзилась неожиданная мысль. Он припал к земле, животом примял траву под собой и сделал несколько бесшумных шагов по направлению к зверушке. Откуда-то из кустов зашипел Бересклет, и среди листьев блеснули голубые глаза на испуганной морде. — Беркут! Не думай и пытаться. Ты знаешь, на чьей границе она находится и на чью территорию побежит. Но Беркут его не слушал. Хвост забил по траве, и она едва слышно зашуршала в ответ, но белка не обратила на это внимания. Ветер, дующий в противоположную от нее сторону, играл в пользу врага, который неумолимо приближался. Бересклет неслышно выскользнул из своего укрытия, шерсть на его загривке чуть приподнялась, что явно свидетельствовало о том, что он понимал: не одной белке судьба сулила беду. Припав на лапы, он едва ли не взмолился: — Ну куда же ты лезешь, Беркут. Опомнись! Эта белка того не стоит. Беркут молча проследовал мимо него, все также покачивая хвостом. Безразличие — скупое безразличие наполнило его душу, и только ярое желание сделать все наперекор смешивалось с этим чувством, наливая его мышцы силой. Не оборачиваясь, он прошипел: — Если они хотят увидеть, как бродячая шваль чтит их закон, пусть увидят. Мой ответ для них будет прост. Он бросился вперед. Солнце ударило по глазам, ветки с надрывом захрустели, и ветер зашумел в ушах, но он помчался вперед, туда, где с испуганным писком бросилась наутек его добыча. За спиной что-то вскрикнул Бересклет, раздался шорох листьев — Беркут знал, что брат бросится за ним, но ему было наплевать. Он хотел крови своей добычи, этой незаконной, но все равно принадлежащей ему добычи. Принадлежащей по закону бродяг; закону, который писан лишь ему одному. Он хотел видеть ошарашенные морды врагов и ощущать свою правоту. Это было слепое желание. Это был его импульс. Быстрыми прыжками Беркут сокращал расстояние до места, где стояли пограничные метки соседей.