Как собака

Он был другой, другого слово и не нужно было. Просто другой. Не отличаясь эмоциональностью, он просто закрывался в себе, не зная, как выразить то немногое, что он испытывал. Люди тянулись к нему, но их прикосновение только выводило его из равновесия, отчего он закрывался в себе больше и больше, но люди не оставляли его в покое. Возможно, неосознанно, но он начал больше времени проводить со своим напарником. Скорее всего, из-за того, что напарник не лез к нему с чувствами и эмоциями, предпочитая молчать или говорить только по делу, не сближаясь и не выходя за рамки рабочих отношений. Таким образом, один из самых холодных людей стал с ним ближе, чем кто-либо другой. Он казался человеком. Возможно, даже был им. По крайней мере, его холод и стометровые стены располагали его к себе больше, чем открытость и дружелюбность его предшественника. Спасибо, научены. Уроки не прошли даром, мам. Открытые люди одни из самых опасных. Друг с другом они предпочитали молчать. Так они рассказывали друг другу больше, чем могли бы передать слова. Оба учились замечать. Оба читали по губам и глазам. Обоим нравилась тишина, и оба не любили тех, кто врывался в их личное пространство, нарушая эту самую тишину, отчего очень быстро оба стали держатся вместе и привыкать к присутствию постороннего в своей жизни и рядом с собой. Потому что когда они были вместе, люди предпочитали их избегать. Андроиду было комфортно вот так: в одиночестве. Его мозг устроен по другому и ему так легче. Все эти чувства только усложняют любое рутинное действие, человек это понимал. И человек понимал любое человеческое любопытство, которое так неловко завернули в холодную машинную отстранённость. В эмоциональном плане андроид был невинным ребёнком, пусть и пытался поскорее «вырасти». Получалось откровенно плохо, но он старался. — Почему вам не нравится Коннор? Человек оторвался от документов, посмотрел в глаза поверх монитора. Это был, наверное, первый вот такой вопрос за несколько месяцев с начала их сотрудничества. Андроид смотрел в ответ, имитируя ничем не заинтересованную машину. Забывая о том, что человек знает, что всех андроидов пробудили после революции. Так по-человечески. В Конноре больше машины, его создали, чтобы быть человеком, и он, в каком-то смысле, справился с поставленной задачей. Ричард был создан, чтобы быть машиной. С этим Ричард откровенно лажал, но очень старался. — Тебе же не нравится офицер Хаттер. Человек вернулся к документом, но андроид и не думал прекращать расспросы. Ему было любопытно. Пусть и не должно было. Он хотел знать, пусть и не должен был даже думать о том, что такое желание. Он был очень далеко за своими эмоциональными стенами, ближе, чем кто-либо другой. — У меня есть объективные причины для антипатии, — офицер Хаттер был известен как ярый андроидоненавистник. Даже если ему грозит увольнение за это, скрывать свою неприязнь он так и не научился. — Мне интересны ваши причины, потому что они не очевидны. — А почему ты хочешь их знать? Человек снова посмотрел в глаза андроиду. Тот не отвёл взгляд, наверное, только из-за того, что мог зациклить выражение лица. — Вы испытываете стресс в его присутствии. Но рядом со мной такого не наблюдается (Вы, скорее, даже успокаиваетесь). Я хотел бы знать, почему. Ведь наши модели похожи на 97%. Это является иррациональным. Поэтому, для улучшения нашего с вами взаимодействия, я хотел бы знать. Для улучшения взаимодействия, как же. Всё их взаимодействие сводилось к совместному молчанию, совместному смотрению в окно, совместному обмену едой (Ричард с удовольствием поглощал еду, в то время как Коннор делал это скорее из-за социомодуля, чем от реального удовольствия) и совместному же не удовольствию, когда кто-то вторгался в их личное пространство. Совместное, ага. Ричард действительно стал ему близок, как никто. Гэвин помолчал. Нужно было что-то ответить, при этом не задев тонкие струны чужой души. Напарника человек предпочитал беречь, потому что где потом он найдёт такого хорошего… кого? Да и дураки те, кто считает, что после Ричарда Гэвин так близко к себе ещё кого-то подпустит. Хотя и Ричард не то, чтобы сильно стремился к тому, чтобы Гэвин был рядом с ним, так кто кого и куда впустил тот ещё вопрос. — Коннор больше машина. Меня это пугает. Диод андроида загорелся жёлтым. — А я? Гэвин хмыкнул. — А человечнее тебя я ещё никого не встречал. И это было правдой. Возможно, дело только в обстоятельствах, но в своём упрямом стремлении вернуться к тому, чего он никогда не знал, был удивительно похож на человека. Андроиды вокруг своей девиацией походили на подтаявший шоколад: тёплый, мягкий, приторно-сладкий. И в своей непохожести походили друг на друга, как капли воды. Гэвин шоколадки не любил. Курить и пить тоже. Ричард что-то прошептал в ответ, на что Гэвин снова оторвался от монитора. — Что? — переспросил он. — Говорю, вы тоже очень человечны, детектив. — Много ли тебе встречалось человечных, — фыркнул Гэвин. — Нет, — серьёзно проговорил андроид. — И я рад тому, что подаёте мне пример. Его слова почему-то засмущали человека, но ответить подколкой тот не решился. Это несправедливо: когда к нему со всей честностью и искренностью, на которую способны, а он в ответ издёвки и железные стены. Поэтому Гэвин промолчал.

***

Локоть при каждом движении отдавал стреляющей болью по всей руке. Он не стал включать свет, лишь небольшую лампу на кухне, которая у нормальных людей освещала бы плиту, а у него служила заместо свечек, когда ему было влом включать большой свет. Нахуй и в пизду эту романтику. Гэвин сидел на полутёмной кухне и хмуро смотрел на столешницу. Закипал чайник. Тикали старые настенные часы. Больше ничего не происходило. Гэвин пришёл с задания уставший и взвинченный до предела. Он ждал, сам не зная чего, и, вопреки всякой рациональности, боялся. Не кого-то или что-то, но за кого-то. Точнее, за одного конкретного пластикового засранца, который стал ближе, чем Гэвину кто-либо был. Стал той самой семьёй, которой у Гэвина, собственно, никогда и не было. Теперь была. Но надолго ли? В памяти вспыл момент штурма. Всплыло безликое белое лицо. Он его узнал: прикованного к стене, без скина, среди других, почти похожих, идентичных, но узнал. Его глаза смотрели как будто сквозь человека. Он не видел и не слышал. Он не мог ответить. Но был жив. — Его память может не восстановиться. Гэвин ответил: «Что осталось — за всё спасибо.» — но похолодел внутри. Сейчас он и узнает, за что благодорил несуществующего бога, в которого не верил. Сегодня. За что и почему. Они давно договорились об этом. Возможно даже, в прошлой жизни, потому что это какой-то глич и никак иначе: Ричард волнуется, когда Гэвин ранен; Гэвин волнуется, когда Ричард ранен. И они собираются у человека на квартире, чтобы успокоить друг друга. Пластиковые пальцы соприкасаются с шершавыми человеческими, доверительно обнажают скин, настоящую кожу и нежное, уязвимое нутро, закованное в панцирь холода и отчуждения. Если Ричард помнит, он придёт. Если нет — Гэвин придёт к нему. Человек станет картой памяти андроида, всеми потерянными воспоминаниями, андроид же, хлопая большими глазами, заменит человеку сердце. Они уже неразделимое. Когда только успели? Как единый организм. Как собака. Гэвин не мог понять, почему ему пришла в голову именно такая ассоциация. Чайник вскипел. В окно безжалостно бил дождь, будто бы стараясь разбить окно. Часы отсчитывали чью-то жизнь (чью, правда?): тик-так, тик-так, тик-так. Лапы замёрзли, шерсть потяжелела от воды. Без Ричарда Гэвин чувствовал себя собакой без шерсти. Неправильный, пустой, презираемый. Когда только андроид успел стать для человека всем? В дверь постучали. Сначала неуверенно. Потом чуть настойчивее. Потом выбили звонкую дробь — и всё стихло. Гэвин открыл массивную железную дверь. Потому что чему-то более хлипкому он свою жизнь не доверит. Его дом напоминал крепость. И в эту крепость он впустил того, кого ещё год назад ему полагалось бояться или ненавидеть. Того, с кем холод перерос в безопасность, а стены отчуждения — защитой от других. Панцирь холода стал общим. Он стоял за дверью. Было холодно, дождь стекал с его волос. Он выглядел, как выброшенная хозяином собака. — Что стоишь, как не родной? Проходи. И он зашёл. Он выглядел неуверенно, смотрел изподлобья, пусть Гэвин был и ниже, но он умудрялся смотреть на него снизу вверх. И ждал. — Будешь молоко с мёдом? Ричард улыбнулся. Самыми уголками губ, лишь чуть-чуть, совсем немного, будто бы его конструкция не позволяла ему улыбнуться во весь рот. Гэвин ответил ему кривой, но честной ухмылкой. Андроид наклонился и поцеловал человека. Скорее даже, прижался своими губами к его. — Три ложки мёда, пожалуйста. Его глаза блестели, а щёки посинели, так чисто и невинно. Человек впротивовес пылал до самых кончиков волос, а то и кончик носа. — Разбавлю кипятком, а то микроволновка сломалась. И в этом ответе было все: все невысказанные обещания, все ответы и вопросы, все ссоры и сомнения, вся поддержка, которую он только мог дать. Андроид фыркнул ему куда-то в шею, когда обнял. И больше человеку ничего не было нужно. Только тёмная кухня и андроид на ней. Целый, невредимый, невыносимо свой. Рецепт счастья порой очень прост: тёмная кухня, около трёх часов уже почти утра, часы на стене и молоко с тремя ложками мёда, разбавленное кипятком. И двое до одури счастливых придурка.