любовь

      Они летят где-то над Китаем, за мутным иллюминатором давно сгустилась вязкая темнота, которая порой прерывается огнями городов, проплывающих где-то далеко внизу — были билеты только на самый поздний рейс, поэтому на борту они оказались лишь в два часа ночи. В салоне гуляет легкая прохлада — Чонгук видит, как Чимин, уже комфортно устроившийся на разложенном кресле, сонно морщится и натягивает выданный плед до самого подбородка. У самого же Чонгука чуть зябнут руки — он все-таки прячет в карманы просторной толстовки. Почти все уже спят, даже Намджун понемногу клюёт носом, хотя, Чонгук видит, отчаянно пытается прочитать еще пару страниц.       Чонгук улыбается ему одними уголками губ, когда они случайно пересекаются взглядами, и Намджун наконец откладывает книгу, чтобы тихо спросить:       — Чего не спишь? — он расправляет свой плед и достает наушники из рюкзака. — Еще десять часов лететь, вздремни хотя бы.       — Постараюсь, — кивает Чонгук. — Спокойной ночи, хен.       Намджун, пробормотав что-то, кутается в плед и, быстро выбрав плейлист в телефоне, проваливается в сон.       Чонгук ему немного завидует, потому что сна у него ни в одном глазу с самого взлета — пока не помогли ни теплая еда, ни скачанная на телефон аудиокнига, ни довольно посредственный фильм, который он нашел в системе. Завтра действительно очень сложный день, который будет тянуться все двадцать пять часов вместо положенных двадцати четырех, они все это знают, но уже давно об этом не говорят, потому что за столь долгий период существования группы привыкли жить в таком бешеном темпе, блистая ежесекундно и пытаясь не потерять себя в этом выматывающем водовороте эмоций, но иной жизнь уже не представляется. В голове яркими картинками мелькают тысячи, сотни тысяч бесценных воспоминаний, которые, наверное, и не дают сойти с ума от усталости, от выгорания, от страха перед будущим, которое только смотрит своими большими глазами, но не говорит и слова о том, что готовит для них всех.       Иногда Чонгук боится, но потом раз за разом понимает, что настолько любит все то, чем наполнена его жизнь. Понимает, что действительно вряд ли уже сможет жить иначе, потому что не выдержит без своих широких крыльев за спиной — упадет, разбившись.       Не выдержит без тех, кто помог ему раскрыть эти крылья и вспорхнуть в сияющую высь.       Чонгук не выдержит без любви, которую сам готов дарить своим самым близким людям, своей семье.       Ежесекундно.       Чонгук смотрит вниз, на желтоватые огни очередного города, на гущу облаков, которые сейчас как огромные бесформенные блеклые кучи, моргает устало и даже давит зевок, но чувствует, что голова еще недостаточно тяжелая, чтобы удобно устроиться в кресле и накрыться пледом, как тот же Чимин.       — Чего не спишь? — раздается повторное, но уже совсем близко, у самого уха, и глубоким вкрадчивым голосом. Чонгук отрывается от иллюминатора и оборачивается с счастливой улыбкой, которая сама по себе появилась на губах.       Тэхен наконец вернулся из уборной — у него лицо еще чуть влажное и в руках маленькое белое полотенце, которым он сейчас небрежно вытирает руки. Он улыбается ему в ответ, но с легкой долей непонимания, когда Чонгук тянет из его рук полотенце и отбрасывает прочь, чтобы переплести свои холодные пальцы с его.       — Я замерз, — шепчет глупо и шмыгает носом. Тэхен тихо смеется и принимается массировать его костяшки.       — Не хватает своего пледа? Могу дать тебе свой, — предлагает. — Или давай попросим горячий чай. Здесь правда как-то зябко, — ведет плечами — он в одной только футболке, Чонгуку холодно на него смотреть. Тэхен уже почти отнимает свои руки от чонгуковых, но тот его останавливает, цепляясь за кисти — все в браслетах, подвесках, фенечках. На пальцах тоже куча колец — аккуратные, почти не заметные, совершенно красивые на его длинных пальцах, совсем не такие массивные и роскошные, конечно, как им предлагают для сцены, но такие родные и уместные.       Чонгук настолько любит это, на самом деле.       — Давай просто посидим так, — и Тэхен послушно возвращает свои руки на место, позволяя тесно сплести их пальцы. Чонгук выдыхает, зачем-то прикрыв глаза — концентрируется лишь на ощущении теплых ладоней в своих. — Спасибо, хен, — шепчет, но знает, что его услышат.       Чонгук не видит, но знает, что Тэхен улыбается ему, что смотрит своими большими карими глазами прямо ему в душу, согревая ее изнутри, что знает — Чонгук, он ведь не просто замерз. Потому ласково гладит его сухие костяшки, любимое кольцо на указательном пальце и четкие контуры тату, чтобы потом секундно сжать его пальцы чуть сильнее — будто посылает импульс. Чонгук чувствует, как он колет на подушечках пальцев.       И то, как он селится в душе, где теперь успокаивается внезапно вспыхнувшая тревожность и неуверенность в завтрашнем дне, — становится легко.       Просто сидеть и смотреть в глаза Тэхену, отключив голову и ненужные мысли, которые наконец прекратили свое навязчивое гудение.       Руки правда согреваются.       Чонгук любит это настолько сильно.       — Тебе дать кофту? — спрашивает он вполголоса, когда Тэхен, выполнив свою маленькую миссию по спасению от холода, устраивается на своем кресле удобнее, вытягивая ноги.       — Да, было бы здорово, — неловко соглашается, пожимая плечами.       Толстовка пахнет Чонгуком — как всегда чем-то неуловимо свежим, природным, свободным. Любимым. Тэхен выныривает из горла — волосы теперь чуть дыбом, надевает капюшон и тянет за шнурки — владелец вещи под боком тихо прыскает и зачем-то делает то же самое со своей.       Они глупо смеются — вполголоса, чтобы не потревожить чужие десятые сны и мерное сопение, и смотрят друг на друга. Ладони тонут в широких мягких рукавах до самых кончиков пальцев — Чонгук не успевает их поймать и наигранно хмурится, а Тэхен через секунду снова берет его руки (уже согревшиеся) в свои — иначе просто нельзя.       Так всегда было теплее — даже больше, чем в заботливо выданной одежде.       Так Чонгук чувствуется еще ближе, роднее, любимей (хотя куда еще больше?). Чонгук напротив счастливо жмурится. У Тэхена где-то внутри, под его толстовкой и собственной футболкой, счастливо екает сердце.       Тэхен настолько любит это, на самом деле.       Тэхен прижимает их сплетенные пальцы к своим губам, чтобы, прикрыв глаза, оставить на костяшке чужого большого пальца мягкий поцелуй. Почему-то только это чувствуется единственно правильным, единственно уместным действием — оно такое простое, но оставляющее на душе чертовски сладкое, как патока, чувство бесконечного комфорта. Тэхен делает это ровно в ту же секунду, когда Чонгук секундно сжимает его пальцы чуть сильнее — будто посылает импульс.       Благодарит за бесценную возможность дарить любовь драгоценной частичке своей семьи.       Просто благодарит за то, что Тэхен сейчас рядом.       — Ты еще хочешь чай? — спрашивает Чонгук, чувствуя, как внутри будто распускаются наивные цветы, согретые такой лаской и любовью, пусть за стеклом иллюминатора, где-то далеко внизу, стелется декабрьский холод, да и в самом салоне самолета все еще веет прохладой.       Но им так тепло прямо сейчас, пока глаза — в глаза, где любовь, конечно же, заботливо взращенная за долгие годы, чистая и бескрайняя. Пока пальцы тесно сплетены, где тепло — одно на двоих, и так спокойно, так хорошо. Просто быть в этом моменте.       Просто любить в этом моменте. И в тысяче, нет, сотне тысяч последующих, которые Чонгук Тэхену готов хоть с неба звездами ловить — только бы он рядом был, только бы позволял свою любовь, которая теснит грудь, отдавать, ничего не требуя взамен.       Тэхен медленно моргает, пока к его улыбке все еще прижимаются их руки, прежде чем ответить:       — А ты? — и не дает Чонгуку ответить, потому что плавно подается вперед и целует его приоткрытые губы.       Так как почему-то только это чувствуется единственно правильным.       Тэхен все еще улыбается, даже в их поцелуй, когда Чонгук мягко кладет руки на его затылок, оттягивает ворот своей же толстовки, чтобы скользнуть ниже, где кожа горячее. Здесь нет напора, здесь нет лишней страсти, здесь только тепло. Но у Тэхена все равно сердце в груди трепещет, как заведенное, и чонгуково под ладонью, устроенной на груди, он чувствует — тоже.       Да, только это чувствуется правильным — просто любить Чонгука в этом моменте, в их бессчетном поцелуе, который будто краденый, и знать, что Чонгук на каждое тэхеново «я люблю тебя» — хоть криком эйфории, хоть шепотом, улегшись на груди, хоть взглядом, черт возьми, на каждое такое «я люблю тебя» Чонгук Тэхену всегда скажет «я тоже» — криком, шепотом, взглядом.       — Я люблю тебя, — говорит Тэхен, когда отстраняется, чтобы прижаться лбом ко лбу. Чонгук кусает порозовевшие губы и обнимает его поперек груди, чтобы шепотом на ухо (конечно же):       — Я тоже.

***

      Это парижское утро — только их.       Вчерашний концерт пролетел, как яркая вспышка, окатив потоком невероятной энергии и вновь подарив это бесценное чувство полета, оторванности от земли, где только ты и твои оголенные чувства и нет места тревожности. Сегодняшнее утро же встретило приятной усталостью, ломотой в мышцах и сообщением от менеджера, что на этот день они предоставлены сами себе — вылет снова будет поздно вечером, потому у них есть несколько часов на отдых.       — Может, сходим куда-нибудь? — отбросив телефон, робко предлагает Тэхен, перекатившись на другой бок и теперь оказавшись лицом к лицу с Чонгуком. — Хотя бы прогуляемся.       Чонгук гладит его по скуле и смотрит — у Тэхена наволочка отпечаталась, кожа лоснится, прыщики на щеке и волосы спутанные (но все равно самый-самый красивый). Чонгук улыбается. Тэхен еще заспанный совсем, еле продравший глаза, и такой… свой. Родной. Не для чужих глаз.       Только для Чонгука этим ленивым утром.       — Ммм, зовешь меня на свидание? — мурчит довольным котом Чонгук, глядя ему в глаза. Тэхен вспыхивает, но только теснится ближе, пряча лицо в изгиб его шеи.       — Мы буквально в городе любви, — смеётся Тэхен — Чонгук чувствует, как его дыхание щекочет кожу, и сам не может сдержать усмешки.       — Куда ты только захочешь, — отстранившись, он быстро целует его в уголок губ, чтобы через секунду встать и пойти в душ.       У них ведь свидание, и провести его, не вылезая из постели, конечно, можно, но… стоит ли, пока за окном Париж, из которого они улетят уже сегодняшней ночью?       Город любви же, в конце концов.       ...Они бесшумными тенями исчезают из отеля, когда за окном уже вовсю сгустились сумерки — дамы на ресепшене, кажется, не опознали их — Тэхена, закутанного в любимое пальто и с кепи до бровей, и Чонгука, полностью в черном и с рюкзаком наперевес. Немного морозит, но это даже приятно — сгоняет лишнюю усталость и успевшую напасть в номере дремоту.       — Ты будешь снимать? — у Тэхена загораются глаза, когда Чонгук достает захваченный фотоаппарат.       — Только для нас с тобой, ты же знаешь, — жмет плечами, настраивая съемку — пальцы зябнут, пока Чонгук ищет нужный режим и прокручивает колесико настроек.       После первого щелчка затвора на Чонгука с маленького экрана смотрит мягко улыбающийся Тэхен, у которого на фоне красиво размыты желтоватые огни города. Сам Тэхен подходит сбоку и любопытно заглядывает ему через плечо:       — Ну, что, получилось? — наивно хлопает ресницами, распахнув глаза, когда Чонгук смотрит на него с улыбкой.       — А ты как думаешь? — смеётся, потому что Тэхен дует губы и закатывает глаза — Чонгук обнимает его за талию и, склонившись, быстро целует в щеку. У Тэхена по лицу разливается еле заметный румянец, когда он замирает с рукой, прижатой к месту его быстрого поцелуя.       — У нас еще есть время, чтобы дойти до Эйфелевой башни, — Чонгук берет его за руку, утягивая за собой. — Пойдем. Я хочу снять ролик.       Они пробираются по узким безлюдным улицам, пробегая мимо цветных лощеных витрин и огней ресторанов — будто они не знаменитые певцы, а совсем подростки, такие наивные и безудержно влюблённые, до искр из глаз. Они будто сбегающие от реальности в эту маленькую шутливую фантазию, где тепло, легко и беззаботно — только успевай друг за другом, потому что они буквально бегут, держась за руки. Замерзшие пальцы надёжно переплетены. Мимо пролетают яркие вывески и жёлтые огни фар, и хочется кричать или жарко целоваться прямо посреди этой улицы от эйфории, бушующей в груди.       Они, будто живущие совсем другой жизнью, пускай и всего на один вечер, который уже совсем скоро закончится, так счастливы в этом моменте.       Они так любят в этом моменте. Немного по-детски, но так головокружительно и искренне.       Чонгук в тот вечер снял совсем немного — всего несколько коротких роликов. Сначала Тэхен звонко смеётся и тянет его вперед, вверх по улице, и поёт что-то на английском, пока Чонгук тихо смеётся на заднем плане, но не отстаёт, крепко держась за его руку. На следующем видео Тэхен показывает ему на чёрную кошку, которая размеренно шагает по другой стороне улицы — «как хорошо, что мы перешли улицу раньше, но жалко, что она там совсем одна, и мы не можем ее погладить», звучит его голосом на фоне, а потом кадр идет рябью, потому что Чонгук, воспользовавшись тем, что Тэхен отвлёкся, сам игриво схватил его за запястье и потащил за собой.       То, что он не успел остановить запись, со смехом обнаружилось позже. Это — самое долгое видео из всех, что они сделали.       — Смотри, как же она прекрасна, — благоговейно тянет Тэхен, а Чонгук способен смотреть только на то, как в широко раскрытых глазах Тэхена отражаются мириады мерцающих огней.       Они решили не выбираться на открытую площадь, и потому стоят на холме поодаль, но так, чтобы вид был, как на ладони. Кроме них здесь никого нет, и кажется, будто они и в целом мире остались совсем одни — смотрят так на красоту Эйфелевой башни и готовятся исчезнуть в этом мгновении по щелчку пальцев, будто их и не существовало вообще.       — Хочешь что-нибудь сказать? — Чонгук направляет на Тэхена включенную камеру, приближая к лицу, которое все еще сияет в восторге. Он сам на себя не похож в эту секунду, будто совсем другой человек, не тот «корейский принц» с многочисленных фото в интернете, а неугомонный юнец, у которого ветер в голове гуляет, и широкая улыбка не сходит с красивого лица.       — Да, — Тэхен вдруг принимает серьёзный вид, и Чонгук не может сдержать смешка. — Я бы хотел официально заявить, что люблю Чон Чонгука всем своим сердцем. И пусть рухнет Эйфелева башня позади меня, если это не так! — почти что кричит, смотря в камеру, и маска серьёзности на его лице исчезает так же быстро, как появилась. Видео заканчивается его счастливым смехом. Эйфелева башня остаётся на своем законном месте и продолжает спокойно мерцать своими желтыми огнями.       Будто бы только для них, потерянных и безумно счастливых в этом долгом мгновении.       Чонгук подходит к Тэхену со спины, чтобы обнять его за талию и поставить подбородок на плечо. Тэхен же, шмыгнув замерзшим носом, откидывает голову ему на плечо, чтобы шепнуть:       — Я правда очень сильно люблю тебя, Чонгук-и.       — Я тоже. Я тоже люблю тебя, Тэхен-а.       Почему-то только это чувствуется единственно правильным.