Кошмары демонов - басни

Знаешь, насколько ошибочным бывает первое мнение о человеке? Взять хотя бы тебя. Особе, повстречавшей истощенного и злобного анемика впервые, не суждено испытать ничего, кроме отвращения или ужаса. Здравомыслящему говорить с тобой не захочется, не то, что касаться. Ты никому и не позволял, «благословлял» куда подальше. В ад, например. Меня там давно ждут с распростёртыми объятиями, так что риск был вполне оправдан. Я заговорил. Нарушил чертовы заповеди и обрёк этот мир на поражение. Мне давно на него всё равно. Близость смерти ещё никогда так не будоражила. Ты – лучшее её проявление. Твоё тело и сейчас сдаётся ветхим, ненадёжным. Порой от призрака не отличить. Часто с каплей горечи напоминаю себе, что ты действительно жив. Это мешает наслаждаться твоим обществом сполна. Жизнь - страшнейшее наказание из всех. И раз ты наделён ею – значит, не безгрешен. Я же знаю наверняка: у лика истинной смерти нет изъянов. Значит, лишь я имею право осуждать тебя за плохое воплощение образа. В сложившейся ситуации подкупает и полное безразличие с твоей стороны. Соблазн сорваться слишком велик, но и сил сопротивляться больше не нахожу. Не впервые поддаюсь азарту без угрызений совести, однако, наши взаимоотношения давно перешли позволяемые границы. Я больше не слышу чужих криков, в кошмарах не мерещатся растерзанные тела. Я забыл, как чувствуются остывшие слёзы, каковы на вкус пустые рыдания. Эхо пистолетной очереди глушит томный бархат преисподней. Теперь мне важны лишь отголоски собственных желаний. В топку пацифизм, если он не может утолить мой голод. К дьяволу совесть и стеснения. Имея тебя, трудно не стать нигилистом. Вот только, будешь ли жалеть о том, что приютил очередного демонёнка под боком? Хотя, выбор никогда не предоставлялся. Нас удерживает окислившееся зеркало, заполнившее души проекциями светлой и тёмной стороны. Прокляни день, когда впервые встретил это отражение, неосознанно доверился, когда всё это перестало быть простой враждой. Острые сутулые плечи вмиг расправляются, стоит заломить хрупкие руки за спину. Ты упираешься, бессильно мотая головой. Прости, но физическое превосходство на моей стороне. Сжимаешь пальцы в кулаках, до побледнения костяшек. Сопротивляешься. Должен же догадываться, что судорожные рывки и безрезультатные барахтанья лишь раззадоривают. Я как-то говорил, что мы – одного поля ягоды. И пускай ты умелее играешь на публику, душенька то черна. Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь – ты сдашься сейчас. Покоришься. Позволишь перевязать запястья тяжёлым ремнём. Будешь паинькой и тихо развернёшься, одарив своего карателя презренным взором. Можешь даже улыбнуться. Мне нравится этот хищный оскал. Я тоже привык скрывать за ним лики озверевших бесов, презрение к жизни. Спасибо, что разделяешь мои взгляды. Молчание. Ты не любишь лишнего шума. Будничной суете ты предпочтёшь приторную патоку концертных маэстро. Чайковский не в моём вкусе. Изощрённый слух привык к другой мелодии. Исполни увертюру личного сочинения на струнах собственного стона, и я скромно поаплодирую. Сорвёшься на крик – может, и на поцелуй в губы расщедрюсь. Задохнёшься в огласке стенаний – высеку это грешное тело. Рука у меня тяжелая. Хватит сил, дабы вытрясти из тебя раскаяние. На это ты и рассчитываешь, не так ли? Отстраняюсь. Непривычно видеть тебя таким беззащитным. Испытание для нас двоих начнётся через минуту, а пока с интересом наблюдаю за твоей попыткой подняться. По полу сифонит морозный сквозняк. Должно быть, тебе холодно, в одном то белье да рубашке. Неуклюже подтягиваешь худосочные лодыжки, скользишь узкими стопами по жесткому ковролину. Уже через несколько мгновений шатко приподнимаешься. Руки крепко зафиксированы за спиной, так что вместо ногтей неосознанно кусаешь нижнюю губу. Глаза опущены. Не от смущения, конечно же. Этим ты делаешь мне услугу. Я не хочу видеть в них собственное отражение, облик одичалого зверя. Последнего выродка, душевно изнывающего от предвкушения. Лёгкие давненько спирает свинцовыми парами. Мотор, перекачивающий алую субстанцию внутри меня, резво заходился неритмичным рыком. Я ведь должен быть честным судьёй? «Лишь Дазай Осаму способен вынести справедливый приговор», - так ты предполагаешь? Испытываешь мою человечность. Увы, уже сейчас я не оправдываю надежд. Солнечное сплетение приторно покалывает. Как жаль - ты доверился прирождённому палачу. Созданию, живущему лишь ради смерти и знающему, что ты умеешь её дарить. Окажи и мне услугу, если я не разочарую. Обещаю, я сровняю с землёй твою Голгофу. Люди глупые. Злые. Ты не достоин их сожалений и преклонений. Смерть куда великодушней. Докажи же это. Спаси мою душу, покуда я не сломил твою. Ты молча склоняешь голову. Жидкие пряди угольных волос мешают видеть любимую улыбку. С трудом удаётся спокойно приблизиться, излишне осторожно сжать костлявые предплечья. Бережно заправить прядь за ухо и наконец-то поймать тёплый отблеск лиловых радужек. В них нет и капли отчаяния. Как же ты искупаешь злодеяния других, не признавая собственные? Где берёт исток то неистовое вдохновение и рвение к справедливости? Ответ прост: ты – двуличен, а иначе, чем ещё оправдать твои манеры? Ты ведёшь двойную игру, вот только, правила в ней настолько сложны, что ты больше не в силах справляться один. Непривычно будет изнываться над человеком, что обыкновенно выше глупых людских желаний. И всё же, ты человек. Нахальный, развратный грешник. Думаю, не слишком предвзятое обвинение - доказать это несложно, одновременно исполняя приговор. Фёдор Достоевский, Ваше наказание начинается прямо сейчас. Повалить тебя ниц оказывается легче лёгкого. Резко стискиваю плечи и веду сутулый корпус вниз. Неуклюже падаешь на колени, тут же теряешь равновесие и ударяешься лопатками о пол, перекошено застываешь на боку. Резво наклоняюсь вслед и едва ли успеваю перехватить твою голову – удар затылком и несвоевременная отключка будут не к месту. Секундное замешательство позволяет прижать согнутую ногу к полу коленом. Оттягиваю волосы на затылке, вынуждая запрокинуть голову. Так и хочется сомкнуть пальцы вокруг белоснежной шеи. Хоть мельком увидеть испуг на каменном лице, пропитать стены комнаты твоим чистейшим страхом. Знаю, что это невозможно, но твои муки принесут не меньше удовольствия мне. Воспалённый рассудок прорубил последний рубеж позволенных границ. Бью наотмашь, бью остервенело, без разбора, лицо это или тело. Под рукой ничего не оказывается, ну и ладно, кулаков достаточно. Кожа под костяшками холодная, но ничего, капли свежей крови отдают теплом, скоро согреюсь. А пока упиваюсь детским восторгом, улыбаюсь, видя твою натянутую ухмылку. Тише воды, ниже травы, значит? Тебе не достаточно глухого треска лучевой кости и жалобного хруста суставов? Мне нетрудно разорвать в клочья рубашку, царапая молочные рёбра, оставляя пряжу синеватых следов. Ну хоть разочек простони – и я оставлю это ребячество, ферзь сделает ответный ход. Тебя ведь это забавляет. Я же упиваюсь сладкими спазмами глубоко внутри, острой пустотой в солнечном сплетении, пылающим желанием унижать, властвовать, калечить…. - Извращенец. - Что-что? – Дазай непонимающе моргнул, тряхнув головой. До сели он сидел неподвижно, а потому спина изрядно затекла. Он потянулся на койке и непонимающе уставился на камеру Фёдора напротив. - Ничего, - передразнил его Достоевский, ставя кружку с чаем на небольшой столик у спального места. На лице его виделось замешательство, обыкновенно скрываемое за улыбкой, и такая реакция забавляла Осаму. - Часто тебе такое сниться? - Хм, кто знает, кто знает…, - лукаво промурлыкал японец. Собственная выдумка казалась гениальной. И Бог с тем, что спал Дазай без задних ног, не помня на утро ни одного фрагмента сновидений. Всё сказанное было чистым вымыслом и плодом собственного воображения. Но врагу это, в принципе, знать необязательно. - Эй, ты меня перебил!! Так вот, на чем я остановился…А, раздеваем тебя, да, точно. Обладать, наслаждаться беззащитным телом-… - Заткнись. У меня уши сейчас увянут это распутство слушать. Оставь свои влажные фантазии при себе, - презрительно прошипел Фёдор, вернув бесстрастное выражение лица. Он принялся расстилать постель, повернувшись к Дазаю спиной. - Что, уже потёк? – язвительно заулыбался шатен. Скука и тюремное однообразие плохо на него влияли. Он не упускал возможности посостязаться с врагом в разнообразии собственных выдумок. Кто же знал, что описательные размышления о собственной личности как о человеке, а не сопернике, так забавно собьют русского с толку. Фёдор виду не подавал, но некоторые изменения в интонации и мимике были замечены Дазаем. - Ага, Енисеем в Черное море, если знаешь, где это. Нахуй соизвольте отъебаться от меня в сей час, - вспушив подушку, Достоевский уселся обратно на койку. Поймав сияющий взгляд оппонента, он устало добавил: - Как тебе ещё дать понять, что удовольствия этот диалог мне не приносит? - Хорошо, в следующий раз сразу начну с БДСМ, что бы тебя заинтересовать. Практиковал когда-нибудь? - Библия Даёт Смысл Моей жизни. И тебе советую. Сладких снов, Осаму. Шатен недоверчиво проводил взглядом участок одеяла, в мгновение скрывший черную макушку. Этот жест самолюбивая натура воспринимала за небольшую победу. - И да. Пиздёж полный твой сон. Я бы был сверху. Молись, что бы этого в твоей жизни не произошло. - Как же хорошо, что у меня нет православного молитвенника, – о стекло камеры напротив глухо ударилась подушка. Дазай тихо хихикнул.