Госпитали и апельсины

      — А где Браун?       Все смотрят на Порко. Это ожидаемо, но он все равно раздражается — складывает руки на груди, сутулится, закрываясь и принимая защитную позу. Они с Райнером не скрывали, но и не афишировали то, что между ними происходит; правда, как назло Райнер оказался отличной иллюстрацией выражения «по глазам все видно». На каждой тренировке, обеде, мероприятии все выискивал Порко взглядом, находил — и пялился; так упорно, с полным самозабвением и чем-то, напоминающим одержимость, что порой у самого Галлиарда кровь стыла в жилах. В хорошем настроении он и сам никогда не прочь подыграть в этих переглядываниях, поэтому только слепой идиот не понял бы, какая в них подоплека. И поэтому, конечно, когда Брауна не оказывается на совете, вопрос задают именно Порко; но он уже по привычке ощетинивается и выплевывает:       — Болеет. Валяется где-то в госпитале.       Наверное, это прозвучало слишком пренебрежительно. Йегер вскидывает брови, Кольт негромко ахает, а Пик хмурится — надо же, переживает. Не столько за их отношения, сколько за Райнера, в них оказавшегося. Порко неоднократно замечал, как Фингер подходит к нему, справляется о самочувствии и между делом роняет: «как у вас дела?» — расставляя такой акцент в словах, что сразу очевидно, кого она имеет в виду. Браун, само собой, отвечает, что все хорошо — загробным голосом и со страдальческой миной; не потому, что врет, а потому что жизнь нещадно выбила из него всю эмоциональность, как пыль из старого ковра. Превратила в подобие каменного истукана с ликом мученика, застывшим на лице после возвращения с Парадиза и сползающим только в определенных случаях. Особенно Пик бывает взволнована, когда замечает у Райнера синяки и ссадины на открытых частях тела: ладони, запястья, шея — и плевать, что он сам по себе неуклюжий придурок, вечно налетающий на все углы и бьющийся о косяки; и плевать, что он больной на голову мазохист, который потом эти раны не замечает и не регенерирует. Конечно, удобнее думать, что его избивает на досуге Галлиард.       Но, по правде говоря, основания подозревать в Порко бытового тирана все же есть. Поэтому он заставляет себя успокоиться, кое-как натягивает елейную улыбку и добавляет:       — Как раз собирался навестить его после собрания.       Лицо у Пик разглаживается — этот ответ ее устроил. Она тоже улыбается:       — Славно! Передавай привет от нас. Скажи, что я к нему зайду, как освобожусь.       — Давно его не видно, — вклинивается Кольт, — Надеюсь, ничего серьезного?       Порко снова закипает; «да откуда я знаю?!» — охота рявкнуть в лицо любопытному Грайсу. И он туда же — как и остальные, решил, что у Галлиарда теперь вся жизнь вокруг Райнера крутится; что таскаются они теперь повсюду исключительно вместе, не отлипая друг от друга, будто тупая киношная парочка. Осознание того, как по-идиотски происходящее выглядит в глазах окружающих, бесило до одурения; и до такого же одурения вызывало желание публично отпинать Брауна под ребра, как в старые добрые, чтобы хоть немного смазать эту приторную картинку.       — Жить будет, — цедит Порко. Продолжает улыбаться, только лицо его, кажется, все равно неосознанно искривляется — Кольт собирается сказать что-то еще, но давится и захлопывает рот.       — Это главное, — щебечет Пик, не замечая — или делая вид — царящего в разговоре напряжения. Но, приобняв на прощание Галлиарда, все равно спешит ретироваться, — До встречи, Покко!       Она ускользает в длинный коридор. Грайс еще некоторое время мнется, о чем-то думая, но вскоре выходит следом; Зик лишь пожимает плечами и продолжает рыться в папке, которую до этого терзал на собрании. Порко благодарен ему — за то, что не задает лишних вопросов и не сует нос в чужое и личное. За его вежливую тактичность — ну или прозрачную незаинтересованность в том, что и остальных, по большому счету, касаться не должно. Хотя бы рядом с Йегером не приходится чувствовать себя идиотом и сгорать от стыда.       Порко не соврал — он действительно собирался сходить к Райнеру, которого в очередной раз подкосила инфекция. Правда, первый раз за все четыре дня болезни; но жизнь воина-то непростая, график плотный, времени даже на самого себя не находится; да и Райнер сам виноват — поначалу решил переболеть на ногах, но ожидаемо схватил осложнения и загремел в госпиталь. Примерно в тот же день, когда на Галлиарда свалилась куча дел, и он погрузился в них с головой — ну и пусть Браун поваляется чутка на больничной койке, отдохнет наконец от напряженной работы; пусть проколют ему курс витаминов каких — может, перестанет болеть так часто и по пустякам. Наверняка ему не так одиноко в обществе всяких обитающих там медиков, и наверняка за все это время пару-тройку раз к нему забегала Габи.       Порко повторяет это про себя и все равно чувствует укол чего-то, обычно ему не свойственного — похожего на вину. Чертыхается и злится еще сильнее; но перед визитом к Райнеру идет на рынок купить фрукты, чтобы не приходить с пустыми руками. Он никогда так не делал, зато видел в кино — там обычно пациентам родные приносят всякие гостинцы, чтобы скрасить стационарные будни; как раз в тех кино про любовь, где парочки держатся за руки и лобызаются на каждом углу; в тех кино, на которые делать похожую свою личную жизнь слишком тошнотворно. Порко ловит себя на этом — и окончательно сатанеет; но продолжает упорно и гневно набирать в сетку апельсины — самые крупные, с рыжими глянцевыми боками. Получается почти на три килограмма — пусть Райнер обожрется и не подавится.       В Марлии наконец цветет весна, и прохладный ветер цепляется за свободные пряди; солнце палит сильнее прежнего, лижет бархатно лицо — значит, совсем скоро вылезут веснушки. Вместе с Челюстями Галлиард унаследовал от девчонки еще и сезонную конопатость, и каждый год Райнер с Пик умудряются придумывать к этому новые шутки, все острее и изощреннее. Готовый взвыть от злости, Порко сжимает сетку, впивающуюся ему в ладонь — вот уже виднеется терракотовая крыша госпиталя; само здание уродливое, выгоревшее и очерствевшее, со всех сторон нескладное, будто скорчившееся в агонии. «Ну и мрачное местечко, сюда если попадать — то только в один конец», — мелькает в мыслях, а вина колет уже ощутимее.       Порко ненавидит госпитали.       Внутри неприветливо сумрачно и холоднее, чем на улице. Потолок неуютно высокий; воняет спиртом и отдаленно — формалином, нагоняя еще больше жути. Рыхлая медсестра на посту долго ворошит медицинские карты, демонстративно лениво заглядывая в каждую, на втором десятке наконец сообщает — Браун лежит в отдельной палате под номером три. Только, конечно же, находится она совершенно в другом крыле; Порко стискивает зубы до боли в висках, в очередной раз думает, что Райнер обходится слишком дорого в объеме потраченных на него нервов. Путь к нему оказывается долгий, по скрипучему полу и вдоль бесконечных обшарпанных стен; мимо снующих медиков с белыми шкурами-халатами на плечах и одинаковыми взглядами. Окна редкие и маленькие, выходящие на угрюмый внутренний двор, ряды кабинетов нестройные, и несет из них кислыми микстурами. Госпиталь этот — первый и единственный в Либерио, стоящий здесь уже больше полувека, ни разу не ремонтированный с самого основания и теперь разваливающийся на глазах; воющий сквозняками и щедро осыпающийся штукатуркой. Галлиард шагает по его стенающему нутру, а волосы на макушке почему-то сами дыбом становятся — от вида каталок, частокола капельниц и белоснежных фигур санитаров. Все же, наверное, хуже ужасов войны — её последствия; шаг тоже почему-то постепенно ускоряется сам по себе.       Дверь палаты таращится на Порко жухлой цифрой три. Он еще некоторое время топчется на месте, собираясь, стараясь придать лицу как можно более безразличное выражение. Брови чуть сдвинуть, подбородок задрать повыше – вот, самое оно. Перехватывает поудобнее апельсины, размышляет, что бы такого сказать в качестве приветствия.       «Я тут решил проверить, не умер ли ты еще». Ну нет, как-то совсем грубо.       «Я просто мимо проходил, решил к тебе зайти». Ага, апельсины тоже по дороге собрал?       «Я решил навестить тебя и узнать, как здоровье». По-идиотски. Но зато честно.       Порко выдыхает и толкает дверь.       Палата маленькая и квадратная, больше походящая на огромную собачью конуру; оранжево-коричневая, будто залитая сепией, не имеющая даже одного окна. У одной стены — крохотный столик с табуреткой, у другой — больничная койка с лежащим на ней Райнером. Кажется, спит; Галлиард расслабляется — не придется пороть всякую сопливую чепуху. Швыряет на стол апельсины, задумывается — уйти или подождать, пока проснется? Странно вообще, что Браун дрыхнет после полудня, он ведь никогда до этого не был замечен в дневном сне. Здесь тихий час, что ли, как в детском саду?       Порко подходит ближе, склоняется над Райнером. Замечает, что кожа у того покрыта испариной, сам он бледный, губы синюшные, покрытые ошметками, а шея слишком явно пронизана венозной сетью; Галлиард моргает часто-часто, а сердце уже сотню раз екнуло и застряло в щели между ребер. Касается ладонью влажного лба, ощупывает — а рук не чувствует; обжигается, поначалу кажется, что под пальцами мертвенно холодно, и крик застревает в горле. Спустя мгновение понимает — нет, не ледяной, наоборот — раскаленный, просто рецепторы сыграли злую шутку.       — Райнер?       Язык пересох. Райнер не отзывается; у него сиплое дыхание, часто дрожат ресницы и хаотично вращаются глазные яблоки под закрытыми веками. Тело подрагивает в ознобе, кисти рук почти белые, лежащие на груди — совсем как покойник. Порко задыхается и в ужасе отшатывается, пятясь — палата сразу закручивается рыжим калейдоскопом, а сердце так и норовит проскочить наружу. Дышать нечем, мыслить — тоже, во рту сразу появляется странный привкус; перед глазами стоит только похожая на саркофаг койка со зловещими зубцами в изголовье. И Райнер — в непонятном лихорадочном беспамятстве.       За спиной возникает твердь двери.              Порко находит нужный кабинет с первого раза, следуя какой-то внутренней чуйке. Вваливается без стука, приложив о стену дверную ручку: очередная крохотная комнатка, заволоченная дымом. Медсестра у книжного шкафа вздрагивает, сидящий за столом врач поднимает глаза: курит толстую сигару, даже не удосужившись открыть форточку. Хмурится, явно готовясь к гневной тираде; но бегло скользит взглядом по форме и повязке на левом плече. Смекает, что к чему, спрашивает:       — По какому вопросу?       Старый, сморщенный, как сухофрукт; с уродливой козлиной бородкой и маленькими глазками, спрятанными за круглой оправой очков. Мумифицированное подобие человека с потемневшим лицом и пятнистой лысиной. Порко даже не пытается скрыть отвращения:       — Зам командира Браун из третьей. У него жар. Вы его лечите вообще?       Каждое слово свистит сквозь зубы. Оторопь заменила холодная ярость и слишком отчетливое желание кого-нибудь убить. Медсестра, кажется, это понимает, и вжимается в шкаф; маленькая, светлая и курносая, тонущая в халате, совсем девчонка — шестнадцать лет от силы. Врач кривится:       — Лечим. Лихорадка, между прочим, обычное дело при инфекции.       Галлиард подходит к его столу слишком резко — козлинобородый дергается.       — Обычное дело? Там на ощупь уже далеко за сорок. При такой температуре люди долго не живут.       Глазки за стекольной толщей становятся еще меньше:       — Сильный иммунный ответ. Организм обладателей титанов после наследования силы перестраивается и обновляет защитные механизмы. Центр терморегуляции в том числе. Экстремальная гиперпирексия становится нормальным сопутствием регенеративного процесса при физических травмах, а значит, вырабатывается и устойчивость. Вам ли об этом не знать?       Презрение написано на его безобразном лице. Даже несмотря на алые повязки, для этого старого ушлепка воины-перевертыши все равно остаются элдийцами. Обычным расходным материалом, которого в запасе еще очень много; а титаны, видимо, по его мнению, — единица, самовосстанавливающаяся при любых ситуациях. На них можно наплевать из-за способности к регенерации, которую марлийцы почему-то ошибочно считают волшебной палочкой от всех болезней; а в критических обстоятельствах — просто скормить очередному кандидату. Как все легко и цинично.       — Я-то знаю, — Порко почти не слышит собственных слов. — Уж я знаю, как работают тела титанов. Так вот слушайте — оторванную ногу он может и отрастит благополучно обратно, а вот разжиженные высокой температурой мозги уже не восстановятся ни за что в жизни. Потому что перегрев в разных…       — Брауна мы лечим соответственно прописанной схеме, — сухо перебивает врач. — А купирование лихорадки в нее не входит.       Хочется рассмеяться на весь кабинет. А потом — приложить старикашку мордой об стол. Вонючего дряхлого скота, оценившего жизнь Райнера в одну ампулу парацетамола. Даже не скрывающего пренебрежения к людям, сражающимся на передовой ради мирного неба над его тупой лысой башкой.       — Он без сознания, — едва сдерживаясь, шипит Галлиард.       — Крепко спит, — упырь поправляет очки, — Это тоже обычное дело. Во сне лучше протекают восстановительные процессы. Мне, может, пересказать вам всю науку врачевания?       Голос у него такой же скрипучий, как полы во всем госпитале. Порко свирепеет; впечатавшись ладонями в какие-то бумаги на столе, наклоняется к врачу — настолько, чтобы не стошнило от омерзения — и чеканит прямо в его гадостное лицо:       — Можете не пересказывать. Но если Браун умрет или станет овощем — сами будете объяснять военным, почему страна потеряла Бронированного. Точнее, из-за кого. А я приду на казнь и, обещаю, буду стоять в первых рядах у эшафота.       В маленьких глазках наконец мелькает ужас. Ничего так не сбивает спесь, как страх за собственную шкуру; врач откашливается, медленно поворачивается к медсестре и кивает. Та снова вздрагивает и, по стенке обойдя Порко, вылетает из кабинета. Ярость подкрепляется внутренним ликованием — запугивать тоже надо уметь. Жаль только, что жажда крови так и осталась неудовлетворенной; поэтому перед тем, как молча выйти, Галлиард в мыслях смачно желает старой сволочи мучительной смерти. Трижды.              У медсестры дергается глаз и ходят ходуном плечи. Вену она находит не сразу — сначала исковыривает левую руку, потом принимается за локтевой сгиб правой; нервно косится на Порко — все еще думает, что он может ее прикончить. Тот ерзает на табуретке, постукивая пальцами по столу и не сводя глаз с каждой манипуляции над Райнером. Через злость изредка сквозит жалость к девчонке, скачущей по палате словно светлоперая птичка и сжимающей шприц трясущимися руками; у нее совсем детское лицо, черты которого не искажают даже грязно-оранжевые стены палаты. Мелькает мысль, что это вообще первая ее инъекция на живом человеке; каждый неудачный прокол сочится тонкими струйками пара, а медсестра дрожит все заметнее. Порко старается дышать ровно и молчать, чтобы она окончательно не свалилась в обморок — ну или хотя бы перед этим смогла наконец ввести чертово жаропонижающее. Миловидная, с блестящими от испуга голубыми глазами — может, теплится еще в молодом сердце то сочувствие и сердоболие, с которым обычно идут в медицину; может, со временем она не забудет клятвы, которые дают медики в самом начале своего пути; может, все же не упустит шанса стать по-настоящему хорошим врачом. У которого на первом месте спасение жизней, а затем уже все остальное.       Медсестра попадает в вену — и не может сдержать шумного выдоха. Вводит препарат медленно, будто целую вечность, а во взгляде читается незамысловатая радость — кажется, для нее это и правда стало каким-то достижением. Сделать инъекцию и выйти из этой палаты живой. Отложив пустой шприц, уже решительными движениями ощупывает Райнера — проверяет белки глаз, осматривает язык с деснами, шею и плечи — видимо, на предмет сыпи; трогает руки, особенно внимательно изучая цвет ногтей. Шустро стучит пальцами по груди, пальпирует живот — немного растерянно, отчего укрепляется подозрение, что заниматься всем этим должен врач, а не подросток. Райнер реагирует рваным дыханием, редкими мычащими звуками и конвульсивным подергиванием рук.       Порко спрашивает:       — Жить будет?       Тон все же выходит грозным. Девчонка замирает, хлопает глазами — либо сама не знает, либо от страха проглотила язык. Молчит так какое-то время, потом шмыгает носом и мямлит:       — К-конечно. Органы работают, локального воспаления никакого не появилось в-вроде, тревожных высыпаний тоже… Я сейчас еще капельницу поставлю, сходить только надо за…       Она теряется и забывает слова. Спешно заканчивает осмотр, путаясь в собственных пальцах, и уже собирается выйти, но Порко окликает ее в дверном проеме:       — Градусник бы еще.       Как можно более спокойно и миролюбиво — а то вдруг сбежит с концами и не вернется; придется снова отлавливать по всему госпиталю, попутно переворачивая все вверх дном. Медсестра кусает губы:       — На нем все равно нет столько делений, — произносит тихо и сразу же исчезает, выпорхнув из палаты.       «Отлично, твою мать».       Потолок высокий, но все равно давит на голову; или же это вина, липко сжимающая виски — понятно теперь, что постоянно испытывает Райнер. Он идиот, болван и тупица, который уже давно наплевал на себя и свою жизнь; наверняка смиренно молчал, пока его лечили неправильно, — да и лечили ли вообще? — наверняка игнорировал ухудшение состояния или попросту этого не замечал. Наверняка обрадовался, что выдалась возможность наконец сдохнуть, еще и помучиться перед смертью хорошенько, так, как он того заслужил. Его сдвинутые на Парадизе мозги уже никому не под силу вправить — даже Порко, которого сейчас душит бессильная злоба. Не находящая выхода и оттого прорастающая вглубь.       «Почему я не пришел раньше?».       Девчонка возвращается, волоча перед собой капельницу. Лопочет что-то про натрия хлорид и глюкозу, называя еще какие-то препараты; теперь попадает в вену с первого раза — в ту же, куда колола жаропонижающее. Кажется, немного успокоилась: расслабила лицо и выпрямила спину. Приносит кувшин питьевой воды и холодное полотенце; аккуратно протирает испарину на коже Райнера, еще раз оглядывает — не пропустила ли чего. Сердце сжимается непонятно почему; хорошая она, эта медсестра, и суетится так усердно не из-за страха или чувства долга. В ее прояснившемся взгляде — искреннее сострадание, в движениях — осторожность, мягкость и поистине женская трепетность; ласка, совершенно чуждая Порко и его взбалмошной натуре. Заботиться о ком-то — это не про него, он бы так не смог; не смог бы сделать для Райнера хоть крупицы того, что за четверть часа сделала какая-то посторонняя девчонка. Порко другой — он колючий, огрубевший снаружи скорлупой, вечно бурлящий расплескиваемым повсюду неистовством; об него только царапаться, обжигаться и затем зализывать раны — но никак не искать спокойствия и утешения. Смятение, страх, нежность, даже влюбленность — все в его душе преломляется, искажаясь, и сливается в одну решительную готовность сметать все на своем пути; Галлиард облизывает пересохшие губы и почти рычит:       — Если он за час не очнется…       «Я эту дыру с землей сравняю».       Осекается, не договорив — не хватало еще, чтобы до верхушки дошло, что какой-то воин-перевертыш смеет угрожать доблестным марлийским медикам. Но медсестра понимает, что он имел в виду; немного напрягшись, мотает головой:       — В течение получаса должно подействовать. Даже, может быть, раньше, потому что… ну, метаболизм ведь чуть ускоренный из-за, э-э-э, характерных особенностей, наверное, я просто не очень… Я, если что, в сестринской буду, это за углом налево, там еще напротив фикус стоит, зовите, если вдруг… Но я думаю, нормально…       Фразы у нее невнятные и бестолковые, обрывающиеся на середине. Перенервничала, бедная, по сути-то и не виноватая ни в чем девчонка; Порко становится стыдно — еще одно обычно не свойственное ему чувство — и он отвечает негромко ей в спину:       — Спасибо.       Он уверен — медсестра услышала.       Время тянется невыносимо медленно, а копчик почти врастает в табуретку — приходится наворачивать круги по крохотной палате. В коридоре не так душно, но страшно выйти даже на минуту. Ладони холодно потеют, и в груди неприятно тесно — это тревога опутывает все тело, потряхивает, скручивает внутренности; а деть эту гадость некуда, не вырвать из себя и не растоптать по рыжему полу. Порко раздраженно пыхтит, шаркая вдоль стен; задается вопросом, когда же Райнер стал ему так важен — а ответ затерялся где-то в их совместной юности. В том времени, когда они оба были кандидатами. Уже тогда Райнер будоражил одним своим существованием; они смотрели друг на друга — и над Либерио разлетались искры, они дрались — и каждая стычка была сродни взрыву. Это разбавляло монотонные тренировки — и заодно одуреть как кружило голову. Такой слабый, упрямый, тупой, ни на что не годный Райнер — его присутствие бесило и испепеляло Порко дотла; выжигало в нем все остатки хорошего и человечного. Он презирал Брауна до тошноты — но упорно и жадно к нему тянулся. Раз за разом, еще и еще — каждое слово, взгляд, движение — вспышка до дрожи в коленях, удары — залповый огонь; больше, сильнее, чаще, ближе, ближе, ближе. Райнер вернулся с Парадиза — и все очень быстро окончательно вышло из-под контроля. Как легко с ним испытывать все и сразу — страсть, исступление, возбуждение, помноженные на числа с бесконечными нулями; упиваться и растворяться в этих чувствах, пьянящих получше любых наркотиков. Порко не знал, насколько слово «любить» уместно в их истории — слишком сложное, громкое, серьезное — и поэтому гнал его даже из собственных мыслей.       Спустя полчаса дыхание у Райнера выравнивается, становится глубоким и бесшумным. Беспокойное забытье сменяется крепким сном; розовеют щеки, кожа приобретает обычный цвет — кровообращение пришло в норму. Температура, значит, тоже снизилась. Тревога понемногу отступает, и Порко заставляет себя сесть обратно на стул; руки занять нечем — они как-то сами разрывают сетку с апельсинами и раздирают первую гладкую шкурку. Апельсин оказывается сладким, почти сахарным, сочно лопающимся под пальцами. Хороший, вкусный — иначе пришлось бы вернуться на рынок и раскрасить морду продавцу. Он все равно был не местный. Порко вспоминает, что где-то в кармане завалялся складной нож; с ним терзать второй апельсин уже удобнее, а затем третий — их все равно много, Райнеру тоже достанется.       Часы скалятся со стены острыми стрелками.              Райнер открывает глаза, когда целый апельсин остается всего один. Порко давится очередной долькой, вмиг подлетает к койке, липко вцепляясь в горячее плечо. Будто в попытке заземлить и удержать в сознании, не дать провалиться обратно. Райнер сначала смотрит словно сквозь него — взгляд несфокусированный, мутный — а спустя секунды замечает. Сдвинув, вскидывает брови и напряженно морщит лоб — выходит гримаса удивления и ужаса одновременно; разлепляет сухие губы, проводит языком по кромке зубов, глубоко вдыхает.       — Я не умер? — спрашивает сипло.       — Нет, — вырывается в ответ быстрее, чем в голове созревают язвительные шутки. Сейчас они все равно ни к чему.       Райнер кривится сильнее, будто это и правда его расстроило. Повернув голову, мажет взглядом по кувшину на столе; Порко понимает — помогает сесть в постели, подложив под спину подушку, подает стакан с водой. Все это так сопливо и по-идиотски, но почему-то не отвращает, не бесит; почему-то наоборот легко и не стыдно, и слабеет железная хватка вины. Райнер выпивает два стакана залпом, и лицо у него даже нормальное, румяное. Живой. Не скажешь, что побывал одной ногой в могиле — хотя и не впервой ему.       — Я видел Парадиз, — произносит он медленно, немного заплетающимся языком. — Попал обратно в этот ад. Со стенами и титанами. Решил, что умер, и это уже навсегда.       Порко нервно усмехается:       — Рано тебе еще умирать. Успеешь. Ты же как таракан живучий, сколько ни трави — ничего не берет. Неубиваемый, похоже.       — Ты просто не пробовал как следует.       — И не собираюсь. Пока что.       Райнер тянется к нему правой рукой — из которой торчит игла капельницы — и не достает. Порко пододвигается ближе, ловит его влажную ладонь и переплетает пальцы; знает, как Райнер любит этот простой жест. И то, как мало ему на самом деле нужно — обычное человеческое тепло.       — Твой лечащий врач — конченный ублюдок, — бурчит Галлиард, оглаживая каждый сустав.       — Да? В глаза его не видел.       — Я даже не удивлен. Наверное, поэтому он и лечение назначил черт пойми какое, раз не осматривал. Мудила. Отказывался тебе температуру сбивать. Ну и пришлось мне немного поговорить с ним. Сам понимаешь.       — Он хоть живой?       — Был, когда я уходил. Но надеюсь, что ненадолго.       Райнер смеется — и тут же закашливается, мучительно и надрывно; выпивает еще один стакан воды. Порко хмурится:       — У тебя пневмония?       — Не знаю, — Райнер пожимает плечами, — Мне ничего не говорили. Кололи что-то два раза в день — и все. Зато кормили хорошо. Вчера к вечеру жар начался, но неохота было как-то дежурную медсестру напрягать, она и так вся замученная бегала, так что я просто лег спать и…       — Ты правда такой придурок?       — Наверное.       Надо будет хорошенько ему врезать, когда выпишут. И все же отпинать при всех под ребра. А пока — гладить горячие пальцы и ни за что не отпускать.       — Я тебя ждал, — после недолгого молчания говорит Райнер.       В его голосе нет и намека на упрек или обвинение; наоборот, он произносит это так мягко, вкрадчиво, будто доверяет свой самый сокровенный и стыдный секрет. Порко неосознанно сжимает руку сильнее, опускает глаза.       — Да знаю. Дел было много, не нашел времени раньше зайти. Извиняться не буду. Я вон апельсины тебе принес.       — Терпеть не могу апельсины.       — Интересно, — хмыкает Порко, — А что тогда любишь?       — Груши. Тебя.       — Где я тебе груши в апреле возьму?       Райнер задумывается и болезненно улыбается.       — Нигде, — соглашается он, — Разве что импортные какие. Кислые и невкусные. Я наши люблю, но это надо лето ждать. Зато ты есть круглый год. Значит, смогу потерпеть до груш.       Остатки мозгов не разжижились, остались при Брауне — все так же порет несусветную чушь. Жизнь выбила из него всю эмоциональность, а заодно, кажется, и смущение; совсем отупел на своем Парадизе — говорит теперь, что думает, и не возникает между этими процессами никакого промежуточного звена. Честный, недалекий Райнер — хоть рот ему зашивай, чтоб лишний раз не злил и не вгонял в краску подобной бредятиной.       — Ну и хрен с тобой, — Порко неловко ковыряет ноготь его большого пальца, — Все равно апельсин последний остался. Не будешь — сам доем.       — А остальные? — Райнер снова поворачивается к столу, кучерявому от шкурок; глаза у него на мгновение округляются. — Ты же не один это все съел?       — Думаешь, я стал бы с кем-то делиться? Один, конечно. Скучно тут было над тобой сидеть. Увлекся немного. Но ты же все равно апельсины не любишь, так что переживешь.       — Ага, — кивает растерянно, — Я-то переживу. Главное теперь, чтобы ты тоже.       — Это еще почему?       Райнер не отвечает. Улыбка из болезненной становится нежно-лукавой, и он осторожно, стараясь не сгибать пронзенную руку, привлекает Порко к себе.              Ответ Порко узнает только к вечеру. Сначала не понимает, почему в столовой все так странно на него пялятся; почему Пик при встрече отшатывается и первым делом серьезно спрашивает, не трудно ли ему дышать; а потом — почему в зеркале вместо привычного красивого лица оказывается рдяно-крапчатое нечто. Веснушки очень резко становятся незначительной проблемой на фоне аллергической сыпи. После ужина Пик сама приносит упаковку каких-то таблеток; молча, даже не изменившись в лице — видимо, благоразумно решив оставить все остроты на более подходящее время.       А Брауна после переполоха выписывают уже через два дня, вполне себе свежего и здорового; еще местами пятнистый Порко ворчит, что Райнер, похоже, переживет их всех — и Гул Земли в придачу. Тот, конечно, не верит. Делает свое обычное несчастное лицо и отвечает, что следующая пневмония скорее всего станет для него последней и случится это совсем скоро. Ведь его срок уже на исходе — и тело ожидаемо слабеет, постепенно теряя устойчивость к болезням.       Порко старается не думать о том, что Райнеру и правда осталось недолго — эта мысль неожиданно сильно отзывается болью во всем теле. Вместо этого он угрюмо обещает, что в следующий приступ лихорадки не будет заморачиваться и лично скормит Бронированного следующему кандидату; а еще — что ноги его больше не будет в том злосчастном госпитале.       Потому что Порко ненавидит госпитали. А теперь — еще и апельсины.