Уйди

Это — ампутация. Разница только в том, что ему ампутировали не руку или ногу, а что-то глубоко внутри, как будто вырвали из тела корни его сердца. «Что случилось?» — пищит далёкий голос. «Что случилось, почему его нет, где оно?» А «оно» не известно. Однако ампутация реальна. Боль тоже. В комнате необычайно солнечно, хотя солнечные лучи проникают только через единственное маленькое окошко. Одна кровать, один стул, один стол, один ящик, одна раковина. И зелёный ковёр посреди комнаты — единственный цвет, оставшийся в белой пустоте мира. Единственный цвет, который когда-то имел значение. — Уйди! — но он не уходит. Он стоит на месте, пока тот единственный зелёный цвет медленно исчезает. Он не двигается, когда его укладывают в кровать. Не двигается, когда они ампутируют всё его существование. Он смеётся. И смеётся. И смеётся. — Твой ужин, А! Он смеётся. И смеётся. И смеётся. «А» Фантомное чувство в его ампутированном существовании. Он скрипит вилкой по металлической тарелке, и этот звук напоминает ему браслеты, которые звенели будто прошлой ночью, и кольца, запутавшиеся в его редеющих чёрных волосах будто этим утром. Он улыбается и начинает напевать песенку про снег и зиму, хотя сейчас середина августа, но он этого не знает. Время давно перестало существовать. Между этими четырьмя белыми стенами времени, собственно, никогда и не было. Обед тёплый и застревает в горле, почти обжигая его, но он продолжает улыбаться и пытается есть как можно быстрее. Его кристально голубые глаза с надеждой смотрят на белую дверь комнаты, отчётливо видя за ней тени, а уши ясно слышат шаги. — Понятно тебе? Он встаёт, а еда стекает по его подбородку, шее, ключицам, пачкая белую рубашку. — Понятно. — Понятно тебе? Его длинные пальцы касаются дверной ручки, и он уверенно её нажимает. Дверь распахивается с пронзительным скрипом. Он делает несколько шагов, улыбка не сходит с его бледного лица, затем делает шаг, два, три, пока не достигает другой двери. В момент, когда он её открывает, солнце резко щекотит его ресницы впервые за многие годы, которые он давно перестал считать. Воздух влажный, как после дождя, и пахнет странной смесью мяты и лаванды. Он закрывает глаза и ступает вперёд. Неподалёку кто-то тихо напевает песню, и он слепо следует за звуком; его губы, застывшие в кривой улыбке. Руки тянутся вперёд, как бы коснуться чего-то, что кажется слишком близким, слишком мягким, слишком хрупким. Его тонкие пальцы трепещут в воздухе, и он кусает губы, почти поднимаясь на цыпочки. Кудри, скулы, костлявые плечи. — Уйди! — но он не уходит. Наоборот, приближается. Ещё шаг, ещё один. Теперь, кроме мяты и лаванды, что-то ещё щекочет его ноздри. Сильное, заманчивое, от которого кружится голова. Следующее, что он чувствует, это мягкое прикосновение простыни. — Не уйду, и ты не уйдёшь… Ты здесь, ты здесь, ты-… Я-… Здесь, — он засыпает. Кто-то продолжает напевать песню недалеко. Он не слышит шёпота прямо над своей головой. Не ощущает тугих повязок на запястьях. Не чувствует, как шприц вонзается в его вену, — Не. Уй-ду. Он продолжает улыбаться, но его смех застывает на его нижней губе и вырывается изо рта тихим вздохом. Он ложится, а его тело постепенно тонет в мягком матрасе. Ледяные голубые глаза смотрят на тоненький солнечный луч, ползущий по белому потолку. Зрачки сосредоточены на бесформенных тенях, которые деревья снаружи рисуют на пустых стенах. Он ничего не чувствует. Но видит. Видит высокую худую фигуру в конце коридора. Фигура как будто застыла, и он делает шаг или два, боясь подойти ближе. Слышит, как она шепчет, но не может чётко разобрать ни слова, ни тем более фразы, и подходит ещё ближе. Ближе и ближе, а его замедленное дыхание покидает его неподвижное тело в холодной постели. — А-? Пять букв этого имени застывают между губами. Высокая худая фигура превращается в размытый силуэт и постепенно уходит. Он тянет дрожащие руки и чувствует, как кончики его холодных пальцев касаются костлявых запястий, но фигура исчезает, как будто её никогда и не было. Он громко выдыхает. Потом кричит во все горло. — Как давно он здесь? — Не знаю… Несколько лет уже. — Диагноз? — Когда-то он работал барменом в Питере, — тишина. Крик внезапно стихает, за ним следуют прерывистое дыхание и болезненные стоны, — Он много лет употреблял. Кто знает, чего он только не пробовал. — И становится всё хуже и хуже, — дыхание и стоны тоже замирают. Медленное сердцебиение, — Он всё ещё видит людей? — Не «людей». Одного человека. — Член семьи? Друг? Любимый человек? Тишина. Ледяные глаза немного прищурены, затем усталые веки слегка опускаются. Тело расслабляется, а солнечные лучи скользят по идеальным чертам его бледного лица. — Жаль, ему и 40 нет. Красивый мужчина. Жаль, — повторяют голоса вокруг него, — а его воображение играет с ним злую шутку. Кого он «видит», мы знаем? — Одного молодого парня, походу. Я всё время забываю его имя. Кажется, клиент того самого питерского бара. — Он навещает его? — Он его даже не знает, — сдавленный храп, — Это именно тот парень жаловался на него, между прочим. Так сказать, «благодаря» ему он и здесь. Видимо, наркотики довели нашего пациента до того, что он не отличал реальность от воображения. Сосредоточился на парне до потери сознания. Он видит коридор. Чёрный, мрачный, узкий. Он идёт по нему и стучит во все двери на своём пути. Иногда бьётся о стену, затем поскальзывается и падает. Колени болят, но он уверенно встаёт с пыльного пола. Кровь течёт из кончиков пальцев, нижней губы, подбородка. Он облизывает её и улыбается, алые капельки горят на жемчужных зубах. Силы медленно покидают его, но он делает тихий вдох, пытаясь шагать всё дальше и дальше. — У него есть родственники, друзья? Делает шаг вперёд и протягивает руки. В конце коридора размытый свет. Тысячи голосов пронзают его уши, и он яростно качает головой. Он яростно качает головой, пытаясь оторвать свои руки от чужих. Его сильное высокое тело бьётся изо всех сил о каркасы кроватей и о стены так жёстко, что тёмная кровь стекает из его разбитого лба. Несколько рук снова его хватают, десятки голосов опять кричат. А он чувствует всего лишь две руки и слышит всего лишь один голос. — Уйди! Он ступает вперёд, а свет становится всё ближе и ближе. Та самая высокая худая фигура появляется снова, на этот раз чётче, чем раньше. Широкие серые штаны, розовая толстовка с капюшоном. Кончики его пальцев почти касаются самых длинных и самых тонких пальцев. Его нос почти вдыхает мускусные духи. Его губы почти ласкают мягких светлых кудряшек. Они улыбаются друг другу. Его голубые глаза пристально смотрят на крошечную родинку над тонкими розовыми губами. Он ещё раз бьётся о стену и его тело вдруг замирает. Внезапно широко распахивает глаза, а зрачки настолько огромные, что полностью поглотили голубизну. Он открывает рот, словно собираясь что-то сказать, затем лишь прерывисто улыбается. — Ты не сможешь, — мягкий голос звенит в его ушах, — Ты всё равно уйдёшь. — Уйду, — он выдыхает, напоследок обхватывая пальцами тонкое запястье, но чувствует лишь холодный воздух под своей ладонью. Его пальцы обхватывают холодный металлический каркас кровати. Последний шприц вонзается в его тонкие вены. — Уйду, — он выдыхает, когда его глаза замирают, — Но только с тобой. Коридор становится чёрным. Комната кристально белая. С одним зелёным ковром. И с двумя зелёными глазами в темноте.