Город больших возможностей

Спонтанное пробуждение не сулит ничего хорошего: все тело, бывшее прежде в приятной неге, медленно обмирщалось, спускаясь с небес на землю. После самых долгих минут в её жизни, минут перед предполагаемой смертью, Карель уже вспомнила все самое сладкое и самое горькое прожитое ей, размышляя о том, довольна ли она все-таки тем, как использовала отведенное ей свыше время, или нет. В ней сохранялась твердая вера в то, что открыть глаза ей теперь суждено либо в колючем холоде гроба, под тремя метрами промезлой земли, или в геенне огненной, под шипение собственной кожи от раскаленного котла. Какого было ее удивление, когда та поняла, что и не горит, и не мерзнет! Первое, что ощутила Альсуе: тошнотворный запах фритюрного масла, вперемешку с острым запахом пота и дешевым пыльным парфюмом. Шелк сорочки, в которой её застали шальные пули, все еще ласкал бархатную от возраста кожу, везде, кроме спины, где он полностью промок и прилип, а где-то и присох от застывшей крови. Тошнотворно, душно, жарко, так, что даже кружит голову, так, что желание бежать отсюда было сильнее, чем желание продлить сон, столь редкий для ее мятежной жизни. Ресницы чуть приподнялись, и привычную темноту сменил синий свет, наполняющий незнакомую ей комнату, странный, настолько яркий и нереальный, словно пропущенный через витражное стекло — такого не увидишь в la Cité de la Lumière, в Городе света, в родном Париже, где черное, как мазут небо даже ночью горит рыжей зарей плафонов и уличных фонарей. Может, она в Руане? Ох, как давно она не была в Руане! Ей пришлось покинуть его еще девочкой, даже до совершеннолетия. Она успела соскучаться по пестрым старым улочкам и въевшемуся за века запаху пыли, которым пропахло её беззаботное детство. Эх, родина! Эх, чудесное время! Мысль о возвращении в отчий дом согрела ей сердце, придавая сил. Раскрыв карие глаза (но, если честно, лишь один оставшийся глаз), Карель оглядела интерьер комнатки, по странному напоминающий лачугу пуританина времен Гражданской войны: светлые обои в цветочек, деревянное распятие, повернутое лицом на парижанку, скромная мебель без декора, стоящий у кровати стул с остывшей чашкой кофе, пачкой шоколадных конфет и полупустыми пластинами таблеток. Очевидно, её кто-то выхаживал — комната выглядела живой, здесь кто-то ел, пил, переодевался и… выходит, что спал. Карель поздно заметила, что лежит на кровати, рассчитанной на две персоны, а её ноги соседствуют с чьими-то еще, укрытыми тонким одеялом. В унисон, как та поняла, что не одинока, её таинственный сосед заметил, что его подстреленная пташка не спит. Вмиг протянутые к ней руки, сжали белые от испуга губы, с остервенением держа щеки. В ответ раздалось беспомощное мычание, яростное, словно предупредительный выстрел в воздух перед укусом, ударом, дракой, но оно тут же было прервано размереным и спокойным, таким до боли знакомым голосом! — Не кричи. Это Иветт. Иветт Сирмон. Почувствовав, что челюсти под сжатой ладонью расслабляются, Иветт привстала на кровати, присаживаясь и разворачиваясь лицом к спасенной, но не очень благодарной приятельнице, желая дать Карель убедиться, что перед ней действительно она. Хватка алжирки ослабла, руки сползли вниз на светлые плечи Альсуе, заставляя ту вжаться в несвежие постели. Несмотря на то, что Иветт обладала даром внушить чувство мира, покоя и безмятежности любому, иррациональная тревога и страх душили парижанку изнутри. Безоружная, крошечная, сонная, как муха, неуклюжая, перепуганная — все эти состояния были ей противны и всеми ими она сейчас была награждена. Её жизнь и здоровье были в этих могучих и своенравных руках. — Убьешь меня? — едкая насмешка вырвалась из-под губ сама по себе. Карель знала, как сильно виновата перед этой женщиной, что сломала ей жизнь, оставила с десяток шрамов на теле и на душе и сейчас пришла пора платить по счетам за свой банкет злорадства. И страшно было представить, по какому тарифу ей выставят цену. Тишина повисла в душном воздухе. Пухлые губы смуглой алжирки скосились на одну сторону в неясной эмоции: то ли сатирический смех, то ли сочувствие и жалость. — Нет, — вновь тот же мягкий, материнский голос, полный заботы. Бледная Карель стала еще бледнее. Ей тяжело было представить, какие идеи роились в голове, спрятанной под густой черной шевелюрой. Тактика, последнее и коронное оружие Альсуе, оказалось бесполезно. Тяжело дыша, как перепуганное животное, она выгнула брови, совершенно не пряча своего ужаса и паники. — Ты думаешь, я буду мстить? — Да, — протараторила спасенная. — — Да ну, — бархатный хохот Сирмон заставил напряженную шею расслабиться и покрыться мурашками. — Ты чувствуешь себя виноватой? — Да, — гроза семьи Пуато, неделю назад обставляющая солидных людей криминала как полоумных детей, так просто отдала власть над собой этой женщине и совершенно не противилась ей поддаваться, распахивала душу наизнанку. Медленно страх покидал её, замещаясь лишь неприятным, склизким чувством отсутствия контроля. — За что? Сухая и грубоватая ладонь покинула плечо, ложась вдоль челюсти и оглаживая впалую щеку большим пальцем. Этот жест успокоения не смущал, напротив, был столь органичным, что бдительность женщины была усыплена, и та даже прикрыла веки, расслабляясь. Спертый воздух пропитался хрупким доверием. — Глупый вопрос. — Мне бы хотелось услышать конкретный ответ. — Я предала тебя, — в голосе Карель слышалась садистическая гордость вперемешку с омерзением. — Яснее. Посмотри мне в глаза. Две пары карих глаз пересеклись между собой, пленимые взаимным интересом. Альсуе — от недопонимания, Сирмон — от жажды успокоить и усмирить. Собрав волю в кулак, как перед исповедью, тихий, но уверенный сопрано приступил к рассказу: — Восемь лет назад я устранила тебя по указке месье Пуато, пусть земля ему будет раскаленным железом. Он не обещал мне крутых гор, цацок и денег, не обещал ничего, кроме своей формальной протекции и алюминевого жетончика с выбитым «К. Альсуе», означающего мою принадлежность к семье. Я знала, что этот хрен делает это ради веселья, ради громкой ставки в карты на мою бешенную голову, ради спора между своими парнями, ради нового анекдота, ходящего по люмпенским подворотням, но явно не ради меня. Я положила на плаху твою честь и свою честь, сдавая её, как ферзя в шахматном бое, отчего-то уверенная, что этот риск должен быть обоснованным и после я буду купаться в золоте. Ты правильно поступила, что выжгла мне глаз, как только поняла, что я тебя подставила. Жаль, что не успела выжечь второй — тебя в позе улитки везли в дворец Юстиции, судить по обвинениям в убийстве с припиской «экстра». Странно слышать от беспринципной крысы вроде меня такие слова, но один из вселенских законов, что я не могу оспорить — долг красен только платежом. И… — Довольно. Иветт, чувствуя, что её цель разбудить Альсуе уже была достигнута, покинула постель, вставая лицом к окну и наблюдая неизвестные ранее пейзажи Нового света. Стройные в ряд общипанные сосенки вызывали в её душе тоже чувство, что возникло бы у коренного норвежца, приедь он в край кипарисов и оливковых деревьев. — Я, верно, буду испытывать жалость к тебе до тех пор, пока ты будешь измерять мою обиду в монетах и купюрах, словно мы в ломбарде. Мы теперь люди разных полюсов, Карель. Как ты их называешь? Гражданские? Достав с подоконника чистую пепельницу и ритуальный набор для курения, хранимый парижанкой чуть ли не у сердца, она бросила его на кровать, даже не оборачиваясь. — Я рада, что ты дала мне восемь лет срока на выбивание из моей головы дури чтобы я не угробила ею остальные двадцать-тридцать, не знаю, сколько мне еще осталось. Ты права — первое время я бы порвала тебя без задней мысли, но на жидком пайке тяжело злиться долго. Долгие сутки без дела я забивала разговоры по душам, и, знаешь, помогло, вылечило. С рождения моя жизнь не шла по «нормальному» сценарию: то приюты, то приемные семьи, воровство, бордели, то вовсе свой «Эдем» — мне приходилось пахать, умственно и физически, чтобы зарабатывать на хлеб и теплую постель. Как-то не было времени подумать, зачем оно мне нужно вовсе — жить — и зачем мне жить так, как я живу. Мой отец, уезжая из горящего Алжира в ваш край, мутно понимал, что делает. Все делали — он сделал. Его отец приторговывал плюшками, его брат приторговывал плюшками, выходит, и ему надо. Такова судьба. Таков крест. Свой крест шлюхи я уже приняла в шестнадцать — c'est la vie, эта роль была предопределена мне с рождения и я от начала и до конца знала, какой конец меня ждет. Коллега, напомни-ка мне. Жадно вдыхающая в себя горький дым дамочка оторвалась от сигареты, оставляя её тлеть на стекле пепельницы. — Убийство, передозировка и уход из бизнеса. Так? — Выходит, что так. Все мои девочки кончали в соответствии с протоколом. Ты, конечно, была поразительным случаем. Я до конца не верила что наша афера с наемными убийствами сработает, но… Хо-хо, я могу вечно говорить о том, как восхищаюсь твоей способностью к планированию. И все же, это не помешало тебе потеряться так же, как и мне. Когда ты только пришла ко мне под крыло из своего коллежа — беленькая, чистенькая, одетая в дорогие тряпки, я полагала, что ты сбежала от хорошей жизни на дно за свободой. А сейчас? Жизнь от дорожки до дорожки, ради того, чтобы заработать на очередную дорожку коки. Жизнь по инерции. Жизнь животного, не знающего ничего, кроме базовых инстинктов и сверхидеи, что ему обязательно нужно выжить. Хреново, что я чувствую за тебя определенный груз ответственности, но смотря на тебя я зла, что не остановила того наивного ребенка, который так давно в тебе умер. Не думай, что ты контролируешь или контролировала все, что было в твоей жизни. Я думаю, твоя «смерть» дала тебе достаточный урок, чтобы это понять. Если не хочешь протянуть ноги, то придется начать жизнь с начала. Чисто. По-граждански. Пройдя к покосившемуся от времени шкафчику, Сирмон взяла с полок две небольшие книжки и протянула их в чужие тонкие руки. Два паспорта Соединенных Штатов Америки. Видно, они сейчас совершенно не в Руане… — Я помогу, не беспокойся. От тебя нужно лишь желание. — Чудесная сделка, — рассматривая паспорт на свое имя, настолько новый, что даже блестел, Карель рассмеялась. Словно бы у неё был выбор! — Но какова твоя выгода? — Ты, — Иветт перевела взгляд с елей на свою собеседницу, увлеченную чтением выдуманных фактов о себе и курением. — Твоя компания. — А? — ответ её заинтересовал. — Сейчас не время, Карель. Ты поймешь всё позже. Швырнув корочку в смятое одеяло рядом с собой, та, следуя примеру Сирмон, встала к окну. Шикарный вид. За все сорок лет странствия в от одного угла Франции к другому, ей так и не удавалось уделить времени простому созерцанию. Она так и не видела все пленительное могущество природы, но здесь, где климат жестче, деревья выше, а леса гуще, бывшая материалистка испытала в груди трепет. Асфальтовая дорога с ярко-желтыми полосами, уходившая вдаль, всюду была окружена диким, словно нетронутым лесом и одним им. Где-то внизу виделась заправка — видимо, сегодня они ночевали в придорожном мотеле — и она была последним отголоском цивилизации в этой глуши. Присмотревшись, цепкий глаз поймал небольшое приветственное табло, встречающее каждого въезжающего — « Аллен Бэй — город больших возможностей» и что-то в этом табло было настолько комичным, что Альсуе не сдержала улыбки. — Я люблю конкретику, Иветт. — А я люблю тебя томить. Пусть это будет твоим первым уроком. Уроком терпения. — Надеюсь, твои причины не несут мне вреда. Ответа не последовало. Лишь многозначительная, долгая улыбка и хитрый, блаженный взгляд, выдержанный на чужом лице. — Всё так.