Линия жизни

20 октября. Осенний холодный ветер гуляет по улицам, шуршит листвой, создавая небольшие вихри. Шелест листьев об асфальт дарит надуманное умиротворение, а крик перелётных птиц эхом отзывается в ушах. Курасан, улыбаясь через силу, кривя губы с поломанной усмешке, сидит на коленях около тумбы, стоящей неподалёку от панорамного окна, сейчас открытого нараспашку. Куро мало обращает внимания на фоновый шум: его сердце глушит все посторонние звуки, кровь шуршит в ушах перебоями рации. Курасан, как утопающий за соломинкой, тянет руки к тумбе из тёмного дерева, украшенной разными глупыми стикерами и мотивирующими цитатами. Его потряхивает, крылья носа трепещут, когда он со вселенской тоской в глазах смотрит на хлам, от которого Кнайф в своё время так и не избавился. После этого собрать себя из праха фактически невозможно. — Куро, Куро, — Кнайф трясёт полароидом, купленным за бесценок и улыбается как ребенок, урвавшийся до конфеты. В тот день Курасан устанавливает для себя 3 правила 1.Не смотреть на улыбающегося Кнайфа[заразительно и ужасно смущающе, а еще от улыбки в груди иррационально теплеет]. 2.Смотрите пункт 1. 3.Смотрите пункт 1. Что-то из барахла, оставленного здесь — Богом забытые фотографии, чёрт пойми какого дня и времени, старые кольца, сделанные из глины и рисунки.Много рисунков. Сердце сжимается, трепещет под рёбрами колется, бежит стеклянной крошкой вместе с кровью по артериям. Царапается.  — Вот же ублюдок… Произносит привычно-хрипловатым голосом рыжий и скалится на собственные эмоции, безрадостно смеётся, переживая свою мини-истерику в компании удушающей жары и чириканья воробьёв. Всё неправильно, так неверно, чёрт возьми, несправедливо и обидно до одури, мысль скребётся на подкорке и Куро старается её поймать, но почти слышит голосом Кнайфа: — Какой ты хитрый, Куро-о! Он готов по-детски закрыть уши ладошками и начать напевать незатейливые мелодии из детства, стараясь перекрыть это настойчивое «Курасан», перекатываемое Кнайфом на разные лады. Он вскакивает, буквально подрывается с места и наощупь идёт в спальню, бросаясь на диван как в бездну. Перед глазами привычно плывут круги, комната вокруг размывается — он раздражённо прикрывает глаза. — Курик, — Кнайф уклоняется от подзатыльника, сверкая редкой улыбкой, — Ты когда-нибудь видел, как горят одуванчики? Курасан на секунду останавливается и изумленно смотрит на парня. — Ты придурок? Кнайф разочарованно вздыхает, по-детски выпячивая нижнюю губу. — Это было грубо, Курасан. — Я знаю, — он засовывает руки в карманы, — пойдём дальше. Раз. — Ты снова пришёл невпопад. — Извини, -в голосе Кнайфа действительно сквозит разочарование, — я снова иду встречать рассвет. — Ты же знаешь? –Знаю, ты никогда не ходишь со мной. Я начинаю подозревать, что ты меня совершенно не любишь, Курасан! — Удивительно, — Курасан поправляет спадающие спортивки, ехидно улыбаясь, — ты умеешь мыслить. Кнайф фыркает, запахиваясь в ветровку; — Доброго утра. Курасан буркает ответное «доброе» уже захлопнутой двери. Два. — Я ужасен в обещаниях, — сообщает Курасан, — но я помню каждое твоё дурацкое слово. Это сейчас более интимно, чем даже их единственный смазанный поцелуй по-пьяне. — Я знаю, Куро, —Кнайф улыбается, чуть склоняя голову набок и неловко чешет затылок, пробегаясь пальцами по позвонкам, — я все знаю. Три. — Боже, ты что, правда улыбался? Курасан морщится, сдерживая смех, маскируя его под кашель. —Тебе показалось. Кнайф тычет ему телефон с неоспоримыми доказательствами в виде фотографии. — Ты улыбаешься, — он говорит это так, будто уличает его в чем-то непристойном. — У меня инсульт. Кнайф наконец начинает хохотать, упираясь ладонями в колени и смотрит на плитку под ногами, а Куро глядит на него сверху-вниз немного снисходительно. — Ну ты и дед, конечно. Они долго ещё носятся по площади друг от друга, поддразнивая и ёрничая. Четыре. — Город засыпает.Просыпается мафия. Все вдруг замолкают, стараясь услышать или почувствовать, кто сейчас шевелится. —Ебутся коты, Курасан, какого хуя? — Кнайф тычет в него пальцем и все начинают хихикать, чувствуя спинным мозгом шоу. — Коты ебутся, — подтверждающе кивает Куро, принимая самый невозмутимый вид. — Ты… — Кнайф даже на секунду запинается, — Ты подглядывал, скотина. — Нет. Никто, кроме тебя не видел, что я поглядываю. — Ты… Кнайф возмущён до предела, но скидывает свои карты, соглашаясь на повторную раздачу, обиженно сопя на Курасана. — Я уверен, что Ёшка мафия. Они видят, как у парня округляются глаза в изумлении и он старается спрятать карту, неловко кладя её рубашкой вверх. Они дают друг другу пять, забывая о недавней перебранке. Пять. Этот калейдоскоп воспоминаний не остановить, это клеймо на глазу, бельмо в жизни. Курасан даже мозгу своему больше не хозяин: он зритель в кинотеатре и может только наслаждаться спроектированным изображением, собранным из разных кусочков мозга, разного времени, с разными эмоциями и ситуациями. Курасан тут может только наблюдать со стороны и страдать. Куро наконец отпускает эти мысли, переставая себя ментально избивать и даёт мозгу передышку на сон. Для себя он твёрдо решает: завтра он съездит к нему на квартиру.

***

Решение, принятое спонтанно, выливается чувством долга. Курасан мнётся на пороге квартиры, держа в руке запасной ключ с брелком «the hottest bread». «Это ужасно» — думает Курасан в их первую встречу, когда видит это в виде огромного куска батона на его запасном комплекте[Кнайф, придурок, вечно теряет свои и они все удивляются, как его до сих пор не обнесли]. Он «по-взрослому» хочет остаться сейчас на пороге, сесть у двери и караулить призрачного хозяина, но стойко переносит пытку разумом. —Не выходи встречать меня за порог, — то, что сейчас непременно сказал бы Кнайф, напряжением висит в воздухе. На этот раз все проходит удивительно спокойно, создается ощущение, что он хозяин все ещё здесь или скоро вернется. Присутствие Кнайфа чувствуется оставленной расческой на зеркале, кружкой возле раковины, немного сдвинутым ковриком и следами от краски на обоях. Курасан дышит медленно, контролируя каждый вдох, обходит всю квартиру по периметру, но еще не решается что-либо трогать. На этот раз все-таки безумно тягостно и горько. В каком отчаяньи он пребывал, услышав побитый связью голос Лампчки, дрожащий и совершенно точно балансирующий на грани истерики. —Он повесился, Куро, Куро, — она плачет навзрыд, иногда подвывая, — он повесился в ёбаной петле с бантиком. Зачем она только сказала ему, лучше всё это оставалось покрытым дымкой неведенья для Курасана. Лучше так, не ведая ничего, чем в вечной истерике и под чувством вины. Минута. Ступор. Отчаянье. Куросан роняет телефон, отчего экран разлетается на кусочки, падает на пол и судорожно запускает руки себе в волосы, сжимая и оттягивая их до такой степени, что костяшки белеют. Осколки телефона режут ноги, он прерывисто дышит и поднимает глаза к небу, там, где предположительно находится Бог. Первая мысль, бьющая набатом по голове — конечно же, это глупый сон, дурной кошмар, розыгрыш, несмешная шутка. Раздается истеричный смех и Куро бьёт по плитке ладонью, стараясь совладать с эмоциями. Страх и ужас охватывает его в первые минуты… Нет, часы. Остановить поток горячих слёз было задачей непосильной, а ком в горле буквально душил рыжего, заставляя кашлять, хотя курить он давно бросил.  — Кнайф, ты — конченный идиот! — Куро срывает глотку, крича на стены в квартире. Кто же знал, что у садиста-Куросана, вечно наслаждавшегося мучениями Кнайфа, доводившего его до белого каления, бьющего в самые больные точки, будет именно такая реакция? Ответ прост: Сам Курасан. Он посетил квартиру Кнайфа почти сразу, едва успокоившись, однако не успел увидеть «отброса кухни», хотя, неизвестно хорошо это или плохо, его реакция была бы совершенно непредсказуемой. Тело уже давно успели убрать подальше от чужих глаз… В тиши комнаты ещё с того самого дня медленно моталась петля, аккуратно завязанная, с бантиком-насмешкой, словно кинутая кость собаке. Все так пусто, давит тишиной, комната, в которой некогда был шум, улыбки и радость, теперь хранит в себе лишь отголоски чужой памяти. Отголоски разбитых воспоминаний и уютного трепета.  — Почему он вообще-., — голос Курасана позорно срывается и он глубоко дышит, отгоняя слезы и сжимая кулаки.  — Причина самоубийства Кнайфа. — Лампчка не избегает слов,как Курасан,и он чувствует к ней небывалое уважение.Она теребит в руках платок, сшитый Кнайфом. Такие мелочи всюду преследуют Курасана и он отводит глаза, когда девушка продолжает, — Сегодня 20, а он убил себя.17, значит решение принял 16. Куросан открывает рот, дабы задать вопрос, но девушка опережает его:  — Спросишь почему шестнадцатое? —она молча протягивает ему записку, написанную размашистым почерком, таким до боли узнаваемым. «Я прощаю тебя, так как меня прощали. Ты поймёшь, мой Сан, в один день ты проснешься и всё поймешь». Куро роется в воспоминаниях и его бросает в холодный пот.День их ссоры, боже, очередной мелочной ссоры, когда Куро слишком горд, чтобы признать неправоту, а Кнайф… В тот день Курасан вдруг понимает, какая вина на него давит, будто тяжёлый пресс, давя на плечи, а он старается его держать как Атлант. Его уже невозможно остановить, он навечно погребён под гранитной плитой с надписью готическим шрифтом: Виновен. Он во всём виноват… Всё из—за жалкого лицемерия, из—за попытки доказать, что он лучше, из—за глупости, собственной глупости! —Кнайф, я… Да чем я теперь буду заглаживать вину перед тобой… Он говорит это полароидной фотографии, которую достал из шкафа, заботливо разглаживая её пальцами. Смысла в извинениях уже не было. Болезненные чувства легли тягостным грузом на душу. Позади столько неприятных, отвратных воспоминаний, которые он будет перебирать ночами, как работник архива, цепляясь за нитки воспоминаний. Он был жесток. Он был несправедлив. Он оскорблял. Он. Некогда был влюблён.