Воздуха!

— Что будет лучше: перестать общаться совсем или все же поддерживать отношения после расставания? Никогда еще так долго не встречался, поэтому даже не знаю, как поступить. Эти слова повисли в воздухе и со звуками работающей швейной машинки вшились прямо в сердце Рана. Он знал, что Мицуя хотел с ним поговорить, поэтому они и встретились в мастерской. Такаши внимательно следил за тканью под иглой и больше не говорил ни слова, не было понятно злится ли он или же пролегающая складка меж бровей лишь профессиональная сосредоточенность. Ран лежал на небольшом диване, подложив одну единственную подушку себе под голову. Слова Мицуи острым кинжалом вонзились в спину, его лоб похолодел, а тело окаменело. Да ничего не лучше. Ни-че-го. Как вообще они к этому пришли? Тогда стоило бы начать с самого начала, когда два года назад он зашел на выставку, организованную факультетом дизайна. Это было небольшое помещение с голыми бетонными стенами, оно выстраивалось в два этажа с лестницей больше похожей на стремянку. Некоторые наряды украшали безголовых призраков с белыми шеями, остальные висели на голых стенах подобно прибитым святым на крестах. Студенты стояли группками по несколько человек, разговаривая между собой и рассказывая о выставке обратившимся к ним людям. По городу на столбах были приклеены распечатанные плакаты размером с лист А4, возвещающие о студенческой выставке. Ран выходил в плохом настроении из кафе со стаканчиком кофе в руках. Уже вторую неделю в Токио светило яркое солнце, казалось, что одежда испаряется на глазах, исчезают тяжелые ботинки, куртки, возникли яркие цвета. Все вокруг расцветало. В белом стакане с пенопластовой крышкой обжигал руки латте с двумя шотами эспрессо, Хайтани то и дело перекладывал стакан из одной руки в другую, немного опасаясь, как бы из-за легкого ветра не унесло с плеч светло-розовый длинный пиджак. На белой рубашке колыхались кувшинки с розовыми цветами. Он окинул взглядом улицу и сделал глоток, оставляя кофейный след на крышке. Собрание было как обычно скучным, вновь его заставляли заниматься семейными делами. Вспомнив вновь, откуда он вышел, Рана пробрало нарастающее недовольство, он знал себя лучше других и понимал, если не переключить внимание, то гнев поглотит его целиком и терпение в очередной раз лопнет. Кофе лишь ненадолго оторвал его от мыслей об утренней встрече. — Как же надоело, — глубоко вздохнул он, смахивая косу с плеча назад. Теперь торопиться было некуда, поэтому он не спеша прошел по тихой улице. В голове вновь пронеслось недовольное лицо матери, он снова все делал не так, как она хотела: не слушал речь, не проявлял должного уважения, не соблюдал дресс-код. Ран знал, что она хотела бы ему сказать, «ведешь себя как подросток, переходный возраст уже давно прошел». Может быть так. Ему уже был двадцать один год и остался последний курс университета, потому мать как можно скорее хотела его посвятить в семейные дела, во все нюансы дела якудз. Это была строгая женщина с таким же упрямым, как и у него, характером. Во время таких стычек в их споры опасались лезть, обычно они проходили во время семейных ужинов — очередная прихоть, когда все садились за стол вместе — особенно часто после собраний. Каждый раз Ран трепал ей нервы, показывая всем своим видом, как сильно он противится всему, что ему говорят. Он и сам не понимал, почему это бунтарство возникло в нем вновь именно сейчас, и никак не мог с ним управиться, а мать как на зло не оставляла свои попытки. Она думала о том, что захват Роппонги в столь раннем возрасте — это уже показатель их готовности, поэтому она даже не сомневалась, что они смогут унаследовать дело ее отца, их дедушки. А Ран пока просто не знал, хотел ли он такого. В таких удручающих мыслях, он и заметил скромное объявление на сером столбе. Сейчас же он стоял у одного из костюмов, в руках все еще был белый стаканчик, уже пустой, который он так и не выкинул по дороге. Он тогда задумался и шел по навигатору к выставке, не ощущая постороннего предмета в руке, так с ним и остался. — Простите, на выставку нельзя с напитками. — Стакан уже пустой, — ответил Хайтани и в доказательство потряс его. — Я не нашел мусорку. Молодой человек, скорее всего один из студентов факультета дизайна, казалось, был удовлетворен ответом. Он оглядел Рана с ног до головы, совершенно не стесняясь, и отошел в сторону. Стаканчик остался с ним и дальше. Выставка внизу была небольшая, поэтому Хайтани совсем скоро решил пройти на второй этаж. Ему хотелось подольше здесь задержаться, потому что других вариантов, где можно провести время, у него пока не было. Железная лестница под ногами казалась хлипкой, ступеньки норовили каждый раз прогнуться. Наверное, именно это препятствие освободило верхний зал от людей, мало кто решался туда взобраться. Ран прошел по этажу, разглядывая платья, плащи, костюмы самых различных фасонов и цветов. Среди этого разноцветного месива выделялась одна черная точка, он подошел поближе, и его взгляд коснулся знакомой черной рубашки и свободных шаровар, золотыми нитями были вышиты знакомые символы и буквы, кроме того на кармане было имя. Единственная подписанная работа. Он застыл на какое-то время, собирая все видения в одно целое, Ран хотел было поднести к губам стаканчик, но уже поднимая руку, вспомнил, что тот пустой. — С напитками нельзя, — раздался во второй раз голос позади. — Он пустой. Когда Ран обернулся, встав вполоборота, они столкнулись взглядами и на какое-то время задержались. Мицуя отвел его лишь для того, чтобы взглянуть на наряд Хайтани. — Я бы подыскал вместо черных штанов такие же по цвету как и пиджак, — констатировал он. — Да? А мне нравится так, — возможно, спорить с тем, кто лучше разбирается, не стоит, но Ран так делал постоянно, это уже получалось на автомате. — Ты здесь учишься? — Да, наш курс решил собрать работы в честь окончания первого курса. — Я видел твою старую работу. — Она перешита, немного сменен дизайн, может, не сильно заметно. Ран не стал ничего на это отвечать, так как сам помнил лишь черное пятно униформы Тосвы и больше никаких отличительных знаков. На какое-то время повисла тишина, Хайтани осматривал со своего места выставку, Мицуя тоже окинул взглядом остальные наряды. Сейчас он чувствовал себя расслаблено, на выставку ушло много сил, он почти в последние дни доделывал и перешивал желтое пышное платье с элементами китайской культуры и красными пятнами-кляксами, оно висело здесь же на втором этаже. На выставке каждый вздохнул спокойно после тяжелого семестра и организации, потому сейчас здесь слышался тихий, дружелюбный гул голосов. — Ты надолго зашел? — У меня нет ограничения по времени, а что? — Выставка еще будет длиться два-три часа, потом мы пойдем отмечать. Если хочешь, можешь дождаться закрытия. — Если только мне можно будет где-нибудь присесть, — улыбнулся Ран. — И выкинуть стаканчик, — добавил он. На первом этаже за выставкой находилась подсобка, в которой сидели уставшие студенты и о чем-то переговаривались, это были и мысли по поводу выставки, и мысли о предстоящих каникулах и просто какие-то фразы, оброненные кусками изрезанного полотна и ненужных ниток. Их собственный разговор тоже был лишен оригинальности, это были какие-то мысли о прошлом, касающиеся верхнего пласта их жизни, те самые разговоры о погоде. Последний раз они виделись года два или три назад — они вместе пытались вспомнить какую-то дату, но все события смешивались, образуя светло-серый фон, а поверх этого фона мелкими штрихами наносились их черные силуэты. Пару раз Мицуя выходил в зал, оставляя Рана одного, в какой-то момент он прислушался к разговору пары девушек за своей спиной и легко присоединился к беседе. Разговаривать ему удавалось также легко, как дышать. Его мать не ошиблась, выбрав его кандидатуру. В хорошем настроении Хайтани раскрывал весь свой потенциал, беседа звучала непринужденно, информация текла рекой, улыбки срывались с губ, он чувствовал себя в своей стихии. Не зря был выбран в свое время для поступления юридический факультет; были и другие причины: престиж, люди, связи. Риндо тоже учился там, но на курс младше. Ближе к семи открылись под столами залежи легкого алкоголя, способствующего беседе. Уже никто не хотел выходить в зал и продолжать следить за людьми. Мицуя сидел рядом с Раном, изредка добавляя что-то. Разгорячившись, Хайтани расстегнул пуговицу рубашки, открывая едва заметную часть татуировки. Пара человек заметили ее и отреагировали: кто-то восхитился, кто-то попросил показать. Будь это более свободное место и еще пара банок пива, может быть, Хайтани и снял бы рубашку. Даже если бы он снял ее в тот момент, это показалось бы весьма обычным действием. Что бы он ни сделал, все воспринималось бы обычным, так и работало его очарование, превращая даже самые абсурдные вещи во вполне естественные. Но тогда он лишь отшутился, что теперь ему придется их убить, ведь они раскусили, что он якудза. Эти слова сопровождались весьма теплой улыбкой, словно разговор шел о чем-то другом. Все приняли шутку и улыбнулись вместе с ним. Ран, делая глоток из банки пива, вспомнил хорошую фразу: «Хочешь соврать — говори правду». Мицуя, сидевший рядом с ним на диване, внимательно следил за его действиями, но это был не пристальный взгляд, скорее размышляющий и немного хмельной; он не любил много говорить в компаниях, особенно после выпивки. Едва дождавшись закрытия, компания из девяти девушек и четырех парней, включая Хайтани, направилась в метро. Перерывая все эти моменты в своей памяти, Ран пытался понять, не придумывает ли он ничего сейчас. Ему вспоминалось, что они поехали в метро в час пик и всем пришлось разойтись по вагонам, они с Мицуей снова остались наедине с толпой людей. Духота вагона, пары алкоголя, они стояли в углу у дверей. Он помнил, что Мицуя коснулся его талии, прижимая к его телу светло-розовый длинный пиджак, так как его вот-вот могли разорвать на части люди, которые то и дело сменяли друг друга в толкучке. Ран редко надевал пиджак как следует, а лишь накидывал на плечи. Всю дорогу до станции он ощущал сквозь одежду горячую руку, их разговор то возобновлялся, обрастая какими-то легкими фразами, то затухал. Вспоминалось и кафе, в котором они сидели. Не прекращая разговор, Ран взял у кого-то сигарету и вышел на улицу, пытаясь вдохнуть прохладу. Следом вышел Мицуя, у него в руках была зажигалка. — Раскусил, — улыбнулся Ран, между пальцев у него все еще была незажженная сигарета. — Я лишь искал предлог выйти на улицу. — Не куришь? — Только в компании, а так — нет. — Я тоже только в компании. Хайтани зажал сигарету губами и чуть наклонился к Такаши за огнем. На губах остался сладкий привкус от фильтра, а в глотке — горький дым. Затянувшись во второй раз, Ран встал перед Мицуей и отгородился пиджаком от других людей, одиноко проходивших по улице. Хайтани все еще играл, его манера общения перерастала во флирт, который иногда заходил далеко, и не все понимали, как на это реагировать. Со второй затяжкой он наклонился к Такаши, его руки были заняты пиджаком, борт которого он отодвинул в сторону, загораживая их, и сигаретой в другой, поэтому он просто потянулся губами к его губам, игриво передавая дым. Мицуя принял этот флирт, отозвавшись такой же легкой улыбкой, он потянул его за косички обеими руками и легко отдал поцелуй обратно, прижавшись губами к его губам. Это не был пошлый или глубокий поцелуй, он скорее напоминал эпизод на картине восемнадцатого-девятнадцатого века. Теплая улыбка пробежала по губам Рана, он смотрел на Мицую сквозь полуприкрытые веки, его взгляд в тот момент был похож на кошачий. Затянувшись в последний раз, он выкинул сигарету, не докурив ее до конца. Ему понравилось, что Такаши подыграл ему, принял это легко. — Было приятно с тобой поболтать. — Уже уходишь? Не попрощаешься? — Не думаю, что я с ними еще хоть раз пересекусь, так что смысла нет, — Хайтани замешкался на мгновение, машинально разглаживая складки на рубашке. — Кстати, какой у тебя номер? Это было первое впечатление от их повторного знакомства. Все протекало так медленно, будто они начали с конца. После той встречи они увиделись во второй раз только через неделю или две, Ран сейчас уже точно не мог припомнить. Жизнь текла своим чередом. Вторая встреча длилась не дольше семи минут. После пар Хайтани должен был идти на урок к одному из своих подопечных (в то время он преподавал английский язык). К преподаванию он относился довольно странно: заниматься этим всю жизнь точно не было желания, с другой же стороны, ему это нравилось и довольно хорошо получалось. Кроме того, иметь хоть немного собственных денег в кармане — это всегда греет душу. И дело было даже не в том, что у него вообще не было денег, отказаться от неких ежемесячных сумм от родителей он при всем желании не мог, но хотелось чувствовать, что он хоть как-то руководит своей жизнью. Риндо в этом плане был немного свободнее и не отстаивал так рьяно свои границы. Мицуя тоже в это время ехал на подработку. Им удалось пересечься на станции и проехать пару остановок вместе, после чего Рану нужно было сделать пересадку. Таких коротких, лоскутных встреч было очень много, каждый маленький квадратик сшивался с другими такими же, создавая полотно. Они вшивали встречи в перерывы между своих дел, в постоянном движении Ран и Мицуя успевали переброситься парой слов, пожать руки и неловко обняться, эти минуты дарили им обоим новые силы. Они все еще сидели в тишине в этой небольшой, но уютной комнатке. Вспоминая о прошлом, Ран отвлекался от узкого горла черной, тонкой водолазки, которое сдавливало его каждый раз, когда он сглатывал слюну. Рядом, на спинке дивана, висел длинный бордовый пиджак. Мицуя сосредоточился на шве и прошивал его слишком уж медленно и внимательно. Он тоже не хотел вновь думать обо всем, что сейчас было сказано, но он должен был это сказать. Ему в последние месяцы стало казаться, что Ран изменился, их мелкие встречи пропали вместе с окончанием университета Хайтани. Участились его разъезды, тон стал будто менее легким, кроме того… — …твоя неописуемая ревность. Мы уже столько раз это обсуждали и все равно каждый раз возвращаемся к этой теме. Ревность к Хаккаю и правда была сильна, он не понравился Рану с первых встреч. Они виделись во время дружественных сборищ взрослой Тосвы в барах, в квартирах и разных домах. С первого взгляда Хайтани почувствовал особое отношение Хаккая к Мицуе, это прослеживалось в мягких словах, в близких движениях, но Такаши никак на это не реагировал. Проблемы начинались, когда Ран не мог присутствовать на этих встречах. Мицуя никогда и ничего от него не утаивал, всегда говорил, что собирается делать, все планы и мысли были как на ладони, но все равно каждый раз, когда Мицуя и Хаккай виделись вне поля зрения Хайтани, случались молчанки. Это те состояния, когда Ран старался сдерживать всеми силами огненный поток слов и выражений, который бурлил у него внутри. Он не отвечал на сообщения, не отвечал на телефонные звонки. Это могло продолжаться и пару часов, и целые сутки. Такое состояние было в новинку и для него самого. Последний год особенно сильно встряхнул его: окончание университета, вступление в права главы, прекращение преподавания. Ран внутренне готовился к этому переходу больше полугода, но когда это время наступило, осознал, что события сильнее его. Нервы потихоньку начали сдавать, чтобы не натворить лишнего пришлось пить успокоительные. Это помогало как самовнушение, но если копнуть глубже, то вся злость, все отчаяние — оно все было там, внутри, просто залито бетоном, а поверх него лежали ухоженные рулоны газона с мнимым спокойствием. Хайтани продолжал жить дальше, питаясь мыслями о новых встречах с Такаши и о том, что все это в какой-то момент пройдет: его занятость, ревность, отсутствие свободы. Встречи Мицуи и Хаккая лишь бурили этот бетон. Раньше Ран часто помогал Такаши в его выкройках, выполняя роль модели, но теперь, оказавшись полностью в делах семьи, Хайтани не мог часто заходить к нему в мастерскую. Моделями были и другие студенты факультета, они часто менялись, поэтому Ран не обращал на них внимания, но и здесь появился Шиба. Хайтани пришлось пару раз глубоко вздохнуть, потому что голос мог дрогнуть. Что он мог сейчас сказать? Крикнуть со злости, согласиться, что и правда пора расстаться? Кинуть вдогонку пару острых фраз, наполнив их сильным ядом, на который он и правда был способен. Тогда, что будет потом, после этих фраз, разбросанных стульев, изорванных листов? Потом будет пустота. Хайтани слишком сильно любил Мицую, любил их островок стабильности, если его можно назвать таковым, или же это была крыша, с которой они оба порывались спрыгнуть. Просто они оба сейчас устали, Ран понимал Такаши и его попытки отдалиться, но не хотел этого. Они слишком долго были вместе и если сейчас случится разрыв, то назад пути точно не будет. Возможно, Ран поступал эгоистично со своей стороны, но он задумывался и о том, что будет с ним после этого разрыва и перспектива точно не была радужной. Он вновь вдохнул. — Давай так, мы выскажем все. — Давно у нас не было разговоров, — отозвался Мицуя. Они могли в любой момент подняться, каждый со своего места, и обнять другого, слить все сильные эмоции в большой поток, но оба продолжили сидеть. Ран вдруг так ясно почувствовал, как проворачивался нож в его груди: этот разговор мог ни на что не повлиять. Мицуя уже давно все решил и просто позвал его, поставив перед фактом. От этого впервые стало страшно, страх холодными ладонями лег ему на лоб. Его не пугали драки с раннего возраста, не пугала кровь и травмы, он спокойно мог смотреть на наказания внутри синдиката, где могли избить, высечь до крови, отрубить палец. Сейчас его сильно тряхнуло, и голос на первых словах непроизвольно дрогнул, пришлось до боли вжать ногти в ладонь и начать говорить медленно:  — Я знаю, что делал тебе больно, знаю, что мы все это обговаривали, но я просто не могу все это сдерживать. Я молчу просто потому, что не хочу набирать твой номер, кричать тебе в трубку. Я не выезжаю огромным кортежем и не подстерегаю его (Ран никогда еще не называл имя Хаккая из-за внутреннего проскакивающего презрения) в темных переулках. Мне не хочется лезть в ваши с ним отношения. — Мы и так стали видеться реже, я беру других моделей чаще него. — Я знаю, — в который раз громко сказал Ран, — и пытаюсь сдерживаться, блять, как могу, — он никогда не говорил Такаши и никогда не скажет о том, что думал, как однажды избавится от Хаккая, он не мог этого сделать именно из-за Мицуи. Хайтани представлял, как лично будет сдавливать шею в своих руках, он столько раз проговаривал это в своей голове. Разговор вновь заходил в тупик. — Раз уж мы говорим начистоту, то стоит начать с самого начала, с тех далеких времен детства. Хайтани никогда раньше не вдавался в подробности своей семьи, Мицуя часто заходил к ним домой и к этому не было никаких вопросов, отец добродушно интересовался его делами, а мать часто просто не выходила из кабинета. Он никогда не говорил, что в детстве им приходилось прятаться, потому что за ними шла охота и в течение почти целого года у них в каждой комнате лежало оружие, они ели вместе с ним, засыпали и почти не выходили на улицу, это было после смерти дедушки, тогда остальные синдикаты, решив нарушить договоры, напали на них. Матери пришлось спешно принимать управление, улаживать конфликты. В то время она узнала о предательстве родственников, которые и подговорили дружественные группы на покушение, в итоге неудавшееся. Мать выявила всех предателей, хоть и пришлось долго с этим провозиться, а затем жестоко убила их на глазах у Рана и Риндо, которые только пошли в то время в четвертый класс. Эта картина все еще стоит у Рана перед глазами: они стоят с Риндо в лесу, было холодно и зябко; в сумерках шесть человек стоят на коленях на мокрой земле, а вокруг них — огромная стена из черных костюмов. Они стоят перед своими могилами, всматриваясь в эту черную бездну, которая скоро проглотит их. Хайтани видели, как эти люди под дулом сами копали себе могилу, лопаты то и дело падали из трясущихся рук, их ударяли по спине и плечам рукоятками пистолетов, заставляли заново брать лопаты и продолжать копать. Сейчас мать стоит позади них, Ран чувствует ее тепло, они смотрят на этих людей, каждый из которых сыплет проклятиями в сторону их семьи. Затем мать командует и люди позади предателей перерезают им горло, разрез неглубокий, потому они еще какое-то время хлюпают кровью, пытаются вдохнуть, задыхаются как рыбы и хватают ртом воздух, кровь из шеи хлюпает с отвратительным звуком, жертвы хрипят, их выкатывающиеся из орбит глаза смотрят на них с остервенением, а они стоят и с ужасом глядят на них. Ран даже не почувствовал, как на его плечи накинули черный взрослый пиджак, который доставал ему до пят, и повели обратно к машине. После такой карательной мести мать каждый раз говорила о заповеди, которая царила в доме Хайтани: они могут положиться только друг на друга. Вбиваемая истина, казалось, не мешала Рану продолжать жить до встречи с Такаши. Когда последние слова стихли, Ран понял, что успокоился, его больше не пробирал холод. Ему лишь хотелось, чтобы все закончилось, чтобы не висеть в неизвестности, в ожидании ответа, какой-то реакции, он даже был готов посмеяться над ситуацией и рассказать первый пришедший в голову анекдот, но сдержался. Он слишком часто видел ситуации со стороны и находил их решение, считая, что такое происходит только с глупыми и недогадливыми людьми, не способными все заранее продумать. Швейная машинка остановилась. Хайтани почувствовал, как сзади к нему подошел Мицуя и достал две деревянные шпильки из темных волос. Конструкция, не выдержав, рассыпалась. Такаши, присев позади, запустил пальцы в волосы и помассировал подушечками кожу головы, вызывая приятные мурашки. И только чуть погодя, Мицуя начал говорить: — У всех было что-то до встречи. Сейчас мы попали как-то в самое тяжелое время. Знаешь, какая фраза у меня крутилась в голове, как только мы начали встречаться? Не знаю, помнишь ли ты ее: «Как только мне становится скучно, я обрываю все связи». Хайтани помнил ее и особенно хорошо помнил время, когда сказал ее — они прогуливались по вечернему Токио в простых разговорах о прошлом, они встречались всего пару месяцев. Ран говорил все, что приходило в голову, но ни в чем не врал. Так получилось, что он вообще никогда не лгал Мицуе. — Думаешь, после этих лет вместе, мне скучно? — он улыбнулся, откидывая голову назад. Теперь он понимал, хоть и не до конца, что Такаши старался отстраниться первым, чтобы Ран не сделал ему больно внезапным объявлением о скуке. — Даже если так, мне все равно нужно какое-то время. Не знаю, правильно ли это будет, но я хочу тайм-аут на неделю или две. Мы не будем видеться, не будем писать друг другу. Мне просто нужно подумать. Ран чувствовал, что Мицуя просто хочет отдохнуть, он колеблется, его пальцы начали массировать голову чуть сильнее. Тревога уходила на второй план, теперь Хайтани вновь нашел ногами стремена. — Хорошо, — ответил он спокойно. — Но это не помешает мне писать тебе, заходить к тебе в мастерскую, преследовать тебя везде, — последние слова он сказал с улыбкой на сжатых губах. Мицуя знал эту игру на грани реальности, когда не совсем понятно: шутит ли сейчас Ран или говорит правду, поэтому лишь усмехнулся в ответ. — Думаешь, я шучу? — Да нет, что ты, просто времени у тебя не хватит. — Отменяй всех своих моделей на эту неделю, я буду работать для тебя за всех, — Ран наконец-то поднялся с дивана и смотрел на Мицую. — Что в твоей голове… — эта фраза без ответа, Такаши часто пытался понять его, потому мысли иногда высказывались вслух. А в голове у Рана в тот момент выстраивалась цепочка действий, ему нужно было решать вопросы внутри своей семьи, улаживая финансовые проблемы, все это происходило из-за шаткого положения. Часто по вечерам он задумывался о том, как это решить, но каждый раз сталкивался с выбором: остаться независимым или подпасть под влияние другой группы, после этого возникли бы другие вопросы, касаемые слияния семьи. Все это привносило свои сложности. Эти мысли сейчас так и остались без внятного ответа, но уже через пару месяцев они с Риндо обсудят вступление в Бонтен, проблем станет немного меньше после разделения обязанностей. Это все будет в будущем, а сейчас они все еще сидят в маленькой мастерской Мицуи, ощущая холодную трезвость мыслей, будто оба искупались в ледяной воде. Их островок почти затопило этой водой, теперь они сидели посередине, наблюдая, как она уходит, оставляя на песке морские водоросли и ракушки. — Давай на выходных съездим в Камакуру? Я перенесу все свои встречи. — Мне нужно будет понять, успею ли я все доделать. — Можем тогда просто снять ненадолго квартиру в Токио. Как же я уже хочу жить с тобой все время, — Ран потянулся, — многое бы решилось таким образом. Мицуя включил радио на подоконнике, заиграли последние аккорды песни, а за ней включилась тихая и теплая мелодия Элтона Джона. It's a little bit funny this feeling inside…