Shh
1 марта 2022 г., 02:13
Минхо до синяков сжимает пальцами острый локоть Хёнджина, бесцеремонно заталкивая того в первую попавшуюся по коридору спальню. Глухо хлопает дверь, отрезав их от мира, музыка домашней вечеринки почти замолкает, лишь приглушенно отдает далекими басами теперь. Полумрак комнаты разорван мягким светом гирлянды на стене, и при таком освещении глаза у Минхо совсем чёрные, угрожающие. Хёнджин спотыкается, путаясь в собственных длинных ногах, когда его тащат и толкают впереди себя, пересекая комнату, и полностью отдаёт себе отчёт в том, что его простреливает раскаленным, больным возбуждением от страха перед молчаливо-агрессивным Ли.
Минхо хищно щурится, не отпускает, сжимает пальцы сильнее, выдавливая из блондина болезненное шипение вместе с попыткой вырваться. Дёргает за локоть на себя, перехватывает мёртвой хваткой за запястье, а другой рукой сжимает отросшие осветленные волосы на затылке, тянет. Хёнджин с размаху врезается ему в грудь, вцепляется пальцами в ткань футболки и, задохнувшись, выгибает шею. Смотрит загнанно заслезившимися от тянущей боли глазами, приоткрыв полные губы и тяжело дыша, такой по-блядски невинный — красивая, обреченная жертва.
Хван всегда мастерски играет драму. И всегда это вызывает у окружающих приступы сочувствия или, на худой конец, умиления. Минхо их не понимает и никогда не поймёт. В его глазах ужимки Хёнджина – вызывающе откровенный, бессовестный способ получить желаемое. А желает тот почти всегда одного – вывести из себя, чтобы захотелось пальцы сомкнуть на беззащитном горле, чтобы с языка сорвалось что-нибудь побольнее, а из желаний и потребностей осталось единственное «хочу»: разложить на ближайшей горизонтальной или вертикальной поверхности, пресекая любые попытки к бегству. Обычно к моменту, когда Хёнджин смотрит так напугано и одновременно умоляюще, это уже не имеет никакого значения.
Минхо соврёт, если скажет, что подобное ему ни капли не нравится и он не понимает порывов Хвана.
Хёнджин соврёт, сказав, что боится всерьёз, каждый раз оказываясь загнанным в угол и доведённым до отчаянных слёз.
— На колени, — Минхо отделяет каждое слово твёрдым шёпотом, всматриваясь в широко открытые, такие же тёмные, как и у него, глаза. Отпускает рывком, почти отталкивает от себя. Хёнджин не колеблется, звучно стукаясь об пол коленями, заламывает дрожащие пальцы.
Знает, где его место.
Тело покрывается дрожью, заметной невооруженным взглядом, стоит пальцам Минхо снова скользнуть сквозь растрепавшиеся светлые пряди на загривке, почти ласково погладив, и с силой сжаться, увлекая за собой. Хёнджин сдавленно ахает, едва не падает на четвереньки, широко распахивает глаза, слепо уставившись в пол, и ползёт на коленях следом, больно стирая их о твёрдую поверхность и грубую ткань джинсов. С губ срывается очередное шипение, лицо кривится в жалостливой гримасе и встречается с покрывалом на чужой кровати, когда Минхо толкает его грудью на постель, твёрдо перехватывает оба запястья и вжимает собой в край матраса, опустившись позади. Инстинкты говорят Хёнджину бежать: он отталкивается от постели, спиной врезается в сильное тело, изгибается в попытке выскользнуть, терпит сокрушительное поражение, вздрагивает и от острого ощущения безысходности выдыхает тихий удивленный стон.
— Ни звука, Джинни, — предупреждающий, холодный шёпот обжигает кромку уха раскаленным дыханием. Хёнджин до побеления закусывает губу, чтобы не заскулить, и дёргается в тесных объятиях вновь. Ему ненавистно такое сокращение его имени, но он охотно терпит его, когда кто-то обращается к нему ласково. Минхо не ласков. Он хорошо знает, какие вещи Хван не способен терпеть, и его интонация сочится издевкой.
Ли Минхо разозлен, а Хёнджин добивался этого, и теперь у него внутри что-то разбивается от дрожащего восторга на миллион осколков и звенит в ушах беспорядочным, бесконтрольным возбуждением.
— Хён…
— Я сказал, ни звука, — Минхо обрывает на полуслове и отпускает его запястья с коротким смешком, из-за пояса чужих джинсов вытаскивая края рубашки и пробираясь по животу вверх горячими пальцами.
— Зовёшь меня хёном только когда тебе выгодно, м?
Хёнджин напрягается в его руках, роняет голову затылком на плечо и на мгновение прикрывает глаза, тяжело выдохнув сквозь открывшиеся покусанные губы. Его кожа под ладонями обжигающая и такая гладкая, что Минхо касается её и губами – под ухом, бесцеремонно и быстро сжимая зубами до влажного, налившегося болезненным цветом следа. Накрывает пальцами часто вздымающуюся грудь, трёт соски и усмехается, когда Хван комкает в пальцах покрывало и ломается в попытке вновь ткнуться в постель лбом. Минхо его не пускает. Забавляется, шепча на ухо, покусывая его и вылизывая, собирая кончиками пальцев крупные мурашки по всему дрожащему в его руках телу.
— Неужели Феликс тебе отказал? Не могу поверить, что он не пустил тебя к себе на колени или не увёл в комнату, ведь ты так старался весь вечер, улыбался, тёрся вокруг него. Я знаю, что ты хотел, чтобы я это видел.
Хёнджин мычит протестующе, хватается сквозь сбившуюся ткань рубашки за чужие ладони на своём теле и слабо всхлипывает, когда Минхо сбрасывает его руки и рывком сильнее прижимает к себе. Пальцы ложатся на ремень, неторопливо его расстёгивая.
— Хочешь, чтобы тебя все услышали? – Ли одергивает его в третий раз и его ледяная интонация красноречиво говорит о том, что этот раз последний. Хёнджин знает, что их никто не услышит скорее всего даже если он закричит – музыка в гостиной достаточно громкая, её слышно и в комнате за двумя закрытыми дверьми, но мысль о том, что кто-то может узнать его голос, заставляет его сжаться и мотнуть головой.
— Феликс услышит, — продолжает издеваться Минхо. — И придёт посмотреть на тебя. Как ты стонешь, Хёнджин-а, когда я тебе это разрешу, — мягко растягивает ласковое окончание имени, стаскивает с узких бёдер джинсы и спускает бельё, надавливая ладонью на поясницу.
Хёнджин прогибается под ней и утыкается пылающим лицом в покрывало, сгребая его побелевшими пальцами. Рисуемые чужим голосом картинки в воображении окатывают его жгучим стыдом, и от этого возбуждение становится болезненным, с трудом выносимым.
Минхо едва ли ревнует всерьёз – хорошо знает, в какие игры любит поиграть Хван, поэтому просто позволяет тому добиться от себя желанной реакции. Хёнджина нравится загнать в угол и припереть к стенке, нравится заставить его умолять и плакать и ещё больше нравится смотреть, как он закатывает от удовольствия полные слёз глаза. Хёнджин очень красивый, почти совершенный, особенно в такие моменты. Минхо преследует постоянное желание сделать с ним что-нибудь грязное, отвратительное.
Ладони ложатся на обнажённые ягодицы и впиваются пальцами в светлую кожу ради задушенного вздоха снизу. Сейчас старший не стремится доставить ни капли приятных ощущений – эгоистично исследует чужое тело как хорошо знакомую игрушку, гладит горячую кожу, задирает на спине рубашку и ногтями слабо проводит по рёбрам. Хёнджин жмурится, ёрзает по постели грудью и распахивает глаза, когда сухая ладонь приподнимает его лицо за подбородок и в рот ему проталкивают пару пальцев. Минхо знает, как заставить его взять их глубже, его слегка хриплый, угрожающе-мягкий голос над ухом заставляет Хёнджина раскрыть губы в беззвучном стоне.
— Лучше постарайся, — подушечки скользко оглаживают мокрый тёплый язык, покуда пальцы не проскальзывают внутрь до последней фаланги. Припухшие губы послушно смыкаются и покрасневшее ухо обжигает одобрительный смешок, когда Минхо чувствует, с какой напускной медлительностью и в то же время желанием младший посасывает пальцы, смачивая их слюной ради собственного комфорта.
Хороший мальчик, всегда всё понимает без слов, но всегда делает вид, что напрочь глупенький.
— Нравится, когда рот занят? Тебе очень идёт.
Хёнджин глухо мычит и прикусывает фаланги, но совсем не сильно, потому что понятия не имеет, какое наказание может последовать за любой его подобной вольностью. Он не умеет предсказывать настроение Минхо, одному Ли и ещё, может быть, богу известно, станет ли старший сегодня изводить его мучительно и долго или быстро и больно, или сладко и унизительно… Чужие пальцы трутся о губы и язык, собирают слюну и толкаются в рот мягкими поступательными движениями, вместе с голосом Минхо над ухом заставляя кровь Хвана медленно закипать.
— Может быть, когда мы будем дома, я найду для него ещё одно применение.
У Хёнджина внутренности стягиваются в тугой узел, он с шумным вздохом и влажным звуком выпускает изо рта пальцы и облизывает губы, вновь впиваясь зубами в нижнюю, потому что ему уже невыносимо.
Минхо намеренно медленно отстраняется чуть и размазывает слюну меж ягодиц, подушечками обводя сжатый вход. Он смотрит, и Хван снова вжимается лицом в покрывало на постели и снова комкает его в руках, почти сгребая под себя. Его тело воспламеняется изнутри и поделать с этим совсем ничего нельзя, Минхо будет распалять его до тех пор, пока они не сгорят вдвоём дотла, заживо в этом ненормально-болезненном остром желании на двоих.
Бедро под ладонью дрожит, когда старший, поглаживая по кругу, проталкивает внутрь податливого тела средний палец. Хёнджин сжимается мгновенно и тяжело дышит, но не издаёт ни звука – такой хороший, старается для него. Каких усилий ему это стоит – обычно очень чувствительному, откровенному и громкому. Минхо проводит языком по сухим губам и медленно выдыхает, аккуратными, но без излишней заботы движениями добавляя второй палец и немного позже третий. Хван задыхается под ним и норовит то вырваться, то насадиться глубже – сам не знает, чего больше хочет, наверняка разрывается от желания застонать в голос, потому что хорошо, приятно, немного больно – но слушается и только задушено и едва слышно поскуливает, пока Минхо растягивает горячие тугие стенки.
Его хочется взять прямо так, на коленях и прямо сейчас, в чужом доме, пока за дверями шумит вечеринка. Всунуть пальцы обратно в рот, заглушая стоны и вскрики, заткнуть ладонью, губами, языком. Заставить его сойти с ума быстро и оглушительно, чтобы с трудом переставлял ноги, когда придёт время уходить.
Но Хёнджин хотел, чтобы Минхо злился, провоцировал его ради этого и должен знать, что свою злость и месть Ли всегда подаёт холодными.
Пальцы медленно, с нажимом гладят Хвана изнутри, заставляют его ёрзать, крутить бёдрами и подрагивать, вжимаясь лицом в скомканное покрывало в собственных руках. Будь они дома, он бы постанывал высоко, хныкал и просил ещё, сводил бы Минхо с ума своим надломленным, нуждающимся тоном, когда зовёт его по имени, но сейчас Хёнджин молчит, только судорожно вздыхает и изредка издаёт неясные мягкие звуки, похожие на кошачье мяуканье. Старается вести себя хорошо, хочет заслужить снисхождение.
По губам старшего скользит усмешка, Минхо веселится и чувствует себя немного пьяным, но не от алкоголя, популярного на этой вечеринке. Хёнджин не в курсе и ему не обязательно знать, какую власть он на самом деле имеет над Ли: его улыбки, вызывающий взгляд, драматичные ужимки, движения его тела, которое честнее и откровеннее своего хозяина – всё это заставляет Минхо внутренне гореть, заставляет его почти хищно выслеживать младшего, куда бы тот ни пошёл. Их маленькая игра в охоту длится бесконечно, ежедневно. Исключений нет.
Протолкнув пальцы немного глубже и удовлетворённо слыша шумный вздох, Минхо свободной рукой достает из заднего кармана небольшую металлическую пробку, которую успел захватить из сумки, прежде чем потащил спотыкающегося, наигранно виноватого Хёнджина по лестнице наверх. В основании, в той части, что останется снаружи, красуется безвкусный розовый блестящий камешек – Хвану будет к лицу. Хотя он не увидит.
Минхо вынимает пальцы, с удовольствием наблюдая, как вход сжимается, ища его и желая обратно, а затем поднимает пробку и ведёт языком по прохладному металлу, смачивая слюной, чтобы не сделать младшему больно. Ему сегодня ещё многое предстоит.
Холодный кончик легко толкается внутрь, разгорячённое тело Хёнджина дёргается и замирает, бёдра и поясница покрываются мурашками, которые Минхо собирает пальцами. Не собирается ждать и надавливает сильнее, глядя внимательно, как плаг растягивает тугие разогретые стенки и исчезает внутри, блестя между округлых ягодиц розовым стразом. Хван давится воздухом, непроизвольно сжимает игрушку внутри, задохнувшись, и хрипит:
— Что ты делаешь?
Это явно не то, чего он хотел. Смешок Минхо опаляет ушную раковину, снова окутывает мурашками, сильные руки уверенно отрывают от кровати за плечи, а потом и вовсе поднимают на ноги и разворачивают его раскрасневшимся лицом к старшему, у которого в глазах нет ни капли милосердия, а только тяжёлое, горячее предвкушение. Минхо ласково заправляет за ухо светлую прядь, мимолётно гладит по щеке и отвечает тоном, от которого мысль, чтобы поспорить, не приходит в голову ни на миг.
— Наказываю тебя. Ты ведь этого хотел, — пальцы проворно поправляют на Хёнджине помявшуюся рубашку, поправляют его бельё и джинсы, застёгивают молнию и пуговицу, а потом ладонь жестоко ложится на напряжённый под одеждой член и трёт сквозь грубую ткань. У Хвана в коленях слабость, на губах жалкий, отрывистый стон, руки цепляются за плечи Минхо, и он утыкается тому в плечо, всхлипнув от жаркого возбуждения.
— А теперь поехали домой. Но прежде попрощаемся со всеми, да? Особенно с Феликсом, детка. С Феликсом не попрощаться – грех.
Хёнджин скулит, униженный заранее, потому что Минхо ни секунды не шутит, и он знает, что тот проведёт его по всем комнатам дома, наблюдая, как он будет стараться передвигаться естественно, улыбаться и извиняться, что они уезжают так скоро, будет ссылаться на плохое самочувствие, краснеть и бледнеть в подтверждение своих слов.
А Минхо воркует насмешливо и целует в висок, твёрдо перехватывая за локоть. В его мыслях Хёнджин уже раздет, доведён до криков и слёз, чувствительно дрожащий, но умоляющий дать ему ещё немного, потому что ему всегда мало. Это его хобби – выводить старшего из себя и гореть в огне его изобретательной, раздражённой страсти.
Минхо собирается играть по его правилам до самого рассвета.
