Кто-то

темные глаза залиты черной жидкостью. они мерзко вытекают, гнусная жижа. человек за зеркалом хрипло смеётся и искаженно смотрит. словно чёрт. — ты думаешь, что тебе грозит такое? ты недостоин этого. сдохни уже наконец. заебал. жалостливые в надежде глаза смотрят и не понимают. почему?. как ребёнок. — что же? ты правда думаешь, что он останется с тобой? да тебе такое не светит, — он вновь заходится противным смехом и наблюдает. ждёт. не выдержав, Осаму разбивает зеркало и кричит истошным криком. — Дадзай, Дадзай все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Достоевский. смотрит напряжённо. — ты кричал во сне. Осаму массирует переносицу и успокаивается. всё хорошо. он дома. — вновь кошмары? да блять. пиздец. опять. снова. — как всегда. надоело. задолбали. раздражает меня. как же.... — ты в норме? я могу тебя обнять сейчас? обнимает. знает ведь, что можно. серые, холодные пальцы размеренно гладят каштановые пряди, иногда целуя в макушку. так они и засыпают, в обнимку, вместе, последними мыслями Осаму являются "как же с тобой хорошо, Федь... разве мне нужно это? нужно." *** — ты проспал 2 часа. больше не хочешь? — сколько уже? — 7. — хорошо. он всматривается в чужую спину и ждёт. — будешь чай? — уставшие сиреневые глаза и оборачиваются к наблюдателю. волосы цвета вороньего крыла опадают на лицо. как же он прекрасен, Господи. с улицы идёт сырость и холод. балкон открыт, а на небе туман. Осаму поднимается и садится на корточки перед парнем, задирая белую рубашку и целуя в низ живота, слушай чужой судорожный выдох. — холодно? кивок. по нему поднимаются, касаясь влажными губами и останавливаясь на боку. нежно, закрывая глаза, Дазай чуть прикусывает и вновь оставляет поцелуй. шатен продолжает, наконец доходя до места чуть выше пупка. — надеюсь, ты согрелся, — мужчина с каштановыми волосами опускает рубашку и отходит. чайник наконец поднимает свисток. на стол ставят синюю чашку с крепким, чёрным чаем и двумя ложками сахара. рядом становится субстанция с таким же содержимым, но в тёмной посудине. лукавая улыбка блуждает на чужих губах, а что скрыто в глазах цвета вина прочитать невозможно. он отпивает из своей и поднимается, точно также присев, но приблизившись и коснувшись губами, притягивая чужие волнистые волосы, чуть сжав. язык проходится по мягкому темени, прикоснувшись к дёснам и проводя влажным и проворным, начав от конца, Фёдор остановится на ямочке перед передними зубами, пробежав чуть быстрее к ним, и, чуть коснувшись, перешев к верхней губе, очерчивая от левой части к правой, после, соприкоснувшись с нижней. в этот момент, движение перехватывает Осаму, разделяя его с любимым, растворяясь. он, прикоснувшись к чужим, наступает вперёд, отчего Достоевский обрывает и отходит, оставив прозрачную влагу между ними, что со временем обрывается и капает на пол, стекая по подбородку. Дадзаю хочется слизать все сразу, но он продолжает оставаться на месте. Федор самодовольно улыбается и продолжает пить чай. вот нахал. *** мужчина с волосами цвета вороньего крыла сидит на поверхности и курит. выпускает кубы дыма. в квартире. в ней же горят несколько свечей, затуманивая разум и будто бы подзывая Дадзая прикоснуться. и как же раздражает, что нельзя. что за чудовищное испытание. бледные босые ноги свисают, будто бы призвав к себе. и как же... Фёдор отложил сигарету и сделал глоток вина, не озаботившись о чистоте, отчего по подбордку стекает красный ручей. — Господи, — Осаму ругается, не сдержавшись, забыв о последующем. услышав слово, Фёдор хмыкает и уходит. через несколько минут к нему незаметно подкрадываются, обвивая голову лозой и прикусывая ухо. — не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно. иначе будут последствия. на шее затягивают растение, что давит и не даёт пустить вздох. тем временем, чужие руки развязывают узел сзади и проходятся по позвонку, пересчитывая. свечу берут и воск капает на оголённую спину, отчего Осаму шипит и вскрикивает. за спину в тот же момент кусают, будто бы в намерении истезать, словно лев. сразу же после того, Фёдор проходится место боли языком и нащупывает завязку длинной белой ткани внизу. бельё до конца колен немного ослабливается и холодные пальцы, чуть пригретые кончики от свечи забираются в чувствительное место, прикоснувшись. растение на шее становится туже. — ты был нетерпелив и не сдержан. в следующий раз подумаешь дважды. два пальца скользят по вставшему члену, один обводит головку, в то время как Достоевский дышит в шею и выдыхает в неё же. движение становится быстрее, удавка сильнее, туда же кусают, отчего орган приходит в большее движение. Федор в последний раз проходит, и, наконец, в моменте, отпускает, в секунду освободив парня с каштановыми прядями от лозы и встав. его хватают за руку, шикая через секунду после сильного удара. как пощёчина. больно. — если я сказал конец, значит конец. пугает. и разочаровывает. он недовольно хмурится и понимает, что дальше будет пытка. сделать ему нечего дадут и всё, что останется — наблюдать в течении получаса за читающим Фёдором. в таком виде. *** — ты раскаиваешься? — на ухо. — во всех своих прегрешениях. молю, Фёдор. — да будет так. по ногам стекает воск, и их же целуют. в отличии от Достоевского, его ноги не настолько худые, и теплые, вместо двух кристаликов. ткань задирают и панталоны опускаются. чужой язык оказывается на уровне таза, доставив удовольствие. Осаму мычит, не в силах освободить руки от своего места. они будто скованы невидимой нитью, хоть единственной есть слово другого. холод проходится по бокам и касается сосков, сдавливает. сука. приходится сдерживаться и лишь мычать. словно бес, Фёдор довольно улыбается. жарко. до 100°. температура гораздо ниже, кажется. или может и нет, он не знает. как будто бы он в аду, но разве там может быть настолько хорошо? по вискам стекает пот. закончив, Фёдор с удивлением, обнаруживает на груди белую жидкость и вытирает салфетками. холодный язык касается сосков, подёргивая. — кто Бог твой? Осаму молчит. не скажет под дулом пистолета. разве что Фёдора. — и чьё время? судьба? — ты. притянул бы, но насколько это неудобно в ткани. оголённый нерв. Фёдор. игла. огнестрельное оружие. кто ты, любимый мною Бог? почему не даёшь ответ на мой вопрос? "а Бог и не должен давать ответов. единственное, что он может — отдать тебе свой смысл. разве не так, Дазай?" он кажется пропустил момент, когда чужое лицо оказывается на уровне его. глаза закрываются и они сливаются в поцелуе. такие единые. одни. они. поцелуи на ключицах, прикусывание на шее, язык... и кто ещё кого достоит, коль Фёдор умеет так доводить. с такой силой духа и умением ждать он самый настоящий волк. только вот и Дазай скорее не овца, а самая настоящая лиса. и как им быть вместе. каким-то образом сплелись. неважно каким. вино оказывается на животе, отчего его слизывает теплый язык, пока волосы держат в кулаке. касание к шее, подбордку, Фёдор благополучно проворонил момент когда чужие губы соприкасаются с его и нащупывают почву. вот значит что. чужой язык проходится по десне и разрывает поцелуй, жидкость стекает и капает по груди, уже успевшей быть снятой блузке не место и она остаётся на полу. — что ты делаешь? — мне то откуда знать? нагло и напористо. иногда демон превосходит своего Бога, иногда ему кажется, что Иуда сильнее. а Иуда ли? кто его знает. живот, место около полового органа, пальцы. искры из глаз бегут от счастья и удовольствия, виолончель. Дадзай будто лучшее, что есть в мире, хоть и не думает так. струны идут в разные стороны, бегут и трутся друг об друга. это до дрожи удивительно и восхитительно, каждый раз. колени подгибаются и он ложится на прохладную поверхность. рот и руки прекрасны, губы соблазнительны, глаза сверкают. — если бы ты знал насколько чудесный, красивый и прекрасный, Дазай... ты бы мог больше, больше чем думаешь. Достоевский прикрывает веки и опускается. он расслабился, расслабляется, отпускает, позволяет войти в себя, своё тело, свою душу, свою жизнь. быть. находиться рядом. как бы постоянно холодно и плохо, нет, скорее скучно, ему не было, Осаму это прекрасно исключает. тут ему хорошо. тепло. интересно. кто же ты такой, мой Иуда? быть может самый преданный ученик? тогда почему же позволю быть со мной ближе? кто ты, Осаму? а кто ты, Фёдор? они вновь пытаются узнать и разгадать друг друга. будто бы знают полностью и одновременно... нет. как так? и почему? тело, губы, лбы соприкоснутся и будут вместе. вечность слишком не то слово. все временно. и они тоже. сколько же ты ещё будешь со мной Иуда? сколько ты ещё будешь со мной,Дадзай? я не верю в твою религию, Федор, но верю в тебя. ты мой Бог, Фёдор. оставайся же им дальше. двойник приходит снова. твердит, что и раньше, вот только.... поверишь ли ты? вновь и вновь одно и тоже не будет вечно. и пусть он твердит что желает, Осаму знает, ты — не оно. и способен сам выбирать кем хочешь быть. и даже неверующий Фёдор поймёт кем хочет быть Дадзай. вот только... поверит ли и примет? или, на тебе останется лишь только единого Иуды поцелуй? реши же, Фёдор и пойми, прими не только смерть, и жизнь мою тоже прими. я — не Иуда. и не боль твоя. но ты любовь. и рука, что держит сейчас меня. — я люблю тебя, Фёдор. любишь ли ты также меня?