цветок левкоя

Когда приходит весна, во внутреннем дворике густится прозрачный, сладкий сумрак. Он ложится на пробивающиеся сквозь землю ростки, которые еще недавно спали под снегом, он просачивается в бревенчатый дом, в котором пахнет опием, сладкими французскими духами и еще немного чем-то вроде смертельной усталости, которой пахнет от могильных плит, когда с них испаряется дождевая вода. Дом всегда чувствует приближение весны почти как грозовое, ему кажется, что по телу ходят волны тепла, силы — колюче электризуют, побуждают к действию. Он думает о том, что для жизни и пробуждения к ней нужно, в самом деле, мало — достаточно просто не хотеть умирать. Когда он убивал свою мать, тоже была весна. Тогда неподалеку от их особняка разлилась река и его сестра, существо в крайней степени невинное и в равной невинности степени любопытное, бегала к ней, этой реке, не слушая историй про змей и прочую живность. Её не пугало ничто — ни обострение ситуации с рабами, ни палящее солнце, ни удар по репутации семьи — тогда на юге считалось в высшей степени неприличным отпускать девицу её возраста одну без сопровождения куда-либо. На самом деле, сопровождение было — Доминик следовал за ней след в след, прячась за кустами и деревьями. Скрывшись в наливающейся соком зелени, он смотрел голодными глазами на разлив реки, на животных, что приходили туда на водопой и на Сильвию, колени которой с каждым днем обретали всё больший загар. Её кормилица и мать наверняка будут ругаться в два голоса, когда увидят и их, и подол очередного платья, после игр на реке испачканный илом. Мать увела Сильвию почти что вцепившись ей в волосы. В рыжий, пегий закат за извилистыми кронами деревьев. Когда Доминик возвращался домой, особняк в тени был черным, только свет в окнах на втором этаже побуждал его думать, что там будет приятнее, чем снаружи. Позавчера одна из креолок с ямочками на смуглых щеках, ероша его волосы, сказала: "Твоя мать — та еще шлюха. Попробуй спросить её об этом, маленький барон. О том, как ты стал бароном. О том, кто есть твой Барон. Или приходи ко мне и я расскажу." Сильвия, выдохшаяся от схваток с матерью, уже спала. Со свечой в руке юноша зашел в её комнату, подойдя к кровати, он долго вглядывался в её лицо при горящем пламени свечи. Оно казалось свежим и сладким, как спелый персик. Круглые брови бездвижно покоились на лице, обрамленном густыми каштановыми волосами, рот был приоткрыт — влажный, в неверном свете блeстящий почти магнетически притягательно. Отвернувшись, Доминик вскоре отправился к комнате матери. Она не спала. Она читала, склонившись над книгой, когда он вошёл. По босым ногам скользнула лента холодного сквозняка и половицы скрипнули, словно нарочно, чтобы она обратила на него своё внимание. Она лениво приподняла голову. — Чего тебе, Доминик? Уже поздно, ступай в кровать... Он стоял, зная, что бедро холодит взятый на кухне нож, с трудом удерживая его за поясом. — Мама, как я стал бароном? — Что за глупости, сынок?.. Баронами сейчас становятся редко, это право крови. Твой отец был бароном и ты тоже барон. Ты же знаешь. — её голос, как всегда, был немного отсутствующим, словно она поддерживала беседу по негласному принуждению. — Люсиль сказала мне, что ты — шлюха, а я — дьвольское отродье и отправлюсь в ад после того, как умру. — Люсиль дрянь и завтра же я прикажу её высечь так, чтобы она не могла больше ворочать своим поганым языком. А ты дурак, что вообще прислушиваешься к этим полоумным. — Но ведь ты тоже прислушалась, мама. Я знаю, что обо мне говорят здесь. Что ты легла под адского быка, который порвал тебе всё изнутри, поэтому у тебя больше не будет сыновей. Что ты околдовала отца, что мамба запретила тебе молиться своим богам, пока ты носила меня, и что отец сошёл с ума потому, что Лоа просили его уйти с их земель. Это правда?.. — рука, холодная и влажная, как нутро мертвой рыбы, обхватывает нож, держа его нежно и почти трепетно, словно прося погодить. Половицы скрипят еще пару шагов его приближения. Мать, весьма условная Де Бранкас в свете обстоятельств, при которых она ей стала, встает с постели, приближаясь к сыну и влепляя ему звонкую затрещину. Её глаза увлажняются, в них горят неверие и какая-то ясно читаемая боль вперемешку со стыдом. — Молчи, выродок, где ты только взял эти грязные сплетни! Нож еще лежит под тканью, но уже ощутимо просится под свет свечей. Он не будет блестеть под ним в самом деле – слишком тусклый, тяжелый, не шлифованный. Но важно ли, чтобы кто-то видел, чем его убивают? Пожалуй, нет. — Там же, где и ты, мама... Там же, где и ты. Они говорят, что мёртвые позовут меня и я пойду. Мёртвые зовут меня, я их узнаю. Папа среди них и он говорит то же самое. — губы Доминика сухие, как пергамент, во рту пересыхает тоже. Нож неслышно обнажается, сам направляется к груди матери — неразличимой сквозь рубашку, груди, которой она его не кормила. Проходит сквозь рубашку, натыкается на мягкую, трепещущую от дыхания, будто от сквозняка, плоть и вонзается в неё. Доминику кажется, что это происходит легко, само собой, automatice. Она стоит напротив, сраженная, валится на кровать, мечась, как бешеное животное, исторгая из себя кровь и ругательства. Страницы книги комкаются, а затем она падает на пол. Сильвия пришла на шум и стоит у двери. Она слишком мала, чтобы понимать всю правду, но та полуправда, которую она может уловить, заставляет её отойти от дверного косяка. Доминик слышит её, поворачивается и зовет к себе. Она стоит, растерянная, плачущая, потом подходит к нему, чтобы уткнуться лицом в его грудь, не смотреть на мать, скорчившуюся на кровати, неприглядную, как огарок свечи. Вот-вот будет совсем темно. — Сейчас будет темно. Мы уснём, Сильви... — он обнимает её совсем иначе, чем она на то рассчитывает. Сквозняк усиливается, бьёт по ногам, где-то хлопают открытые ставни, а Дом вперивается в лицо сестры, в черную зияющую пройму рта, пытающегося вдохнуть воздух. Пока она задыхается, он чувствует, как в голове становится пусто и легко, как ему хочется укусить эти разверстые в немой просьбе губы и сказать Сильви пока. Он целует их, еще влажные, но уже дрожащие от её слабости, затем приподнимает её над полом, чувствуя, как бьются её подвижные в судороге колени о его бедра. Часы внизу бьют двенадцать и эта упоительная сладость весеннего сумрака, теперь нарушаемая только треском свечи, которой осталось недолго, бьёт ему в голову. Ночью он убивает еще гувернантку и слуг, а затем поджигает дом, забрав с собой только останки матери и Сильвии. Люсиль смеется ему вишневым щербатым ртом, когда он покидает свои края навсегда. "Всё-таки стоило выпороть её самому." — думает последний Де Бранкас. Из обгоревшего сада, теперь похожего на остов какого-то гигантского морского чудовища с этими обгоревшими корнями, стволами и сучьями, он берет цветок левкоя и прячет его в своем нагрудном кармане... Теперь в оранжерее левкои цветут пышно. Он ухаживает за ними и высаживает весной на могилу Сильвии и матери. Каждый раз, когда становится так, как теперь — слезливо-влажно от талого снега, теперь оставшегося лишь в воздухе. Воспоминанием о зиме. Немного погодить после — и можно высаживать. В доме теперь будет неспокойно. Мать не ответила на вопросы, сестра не получила ответа. Тогда он снова будет крепко пить, вместо того, чтобы молиться, как посоветовал бы ему его маленький тайный сад, его человек, который верит в католического бога. Лоа Геде будет плакать вместе с ним, сыпать его слезы по кружеву, втирать в деревянные четки, оставшиеся у него на память из паломничества в Рим. И бессмысленные, просроченные чувства будут колотиться в его грудь, не чувство раскаяния, нет — неправильности, тоски от того, что он был рождён, еще большей от того — что был рождён злом и в обмане. А наутро после глаза Доминика будут ясны и чисты. Вечером в них отразится пламя камина, домашнее, такое, что в нём нет острой нужды весной, бесприютное, как бродячий кот, но отдающееся ему в руки, лижущее их без того, чтобы повредить. Смотря в камин, он уже не вздрогнет, не вспомнит пламени, пожирающего его прошлое, того, как ломаются доски здания — почти с треском живых костей. А когда придёт священник, ему почти захочется рассказать правду обо всём этом, но слова не будут идти, гранёными бусинами стуча в черепе, рассыпаясь по нему и не даваясь на язык. И правду, как и раньше, будет знать и хранить только один — почти истлевший бутон левкоя, завернутый в несколько слоев рисовой бумаги, навсегда похороненный в секретере среди его старых писем.